Seven miracles for you

Ты вжимаешь голову в плечи, ты упираешься взглядом в парту. Пытаешься быть настолько незаметным, насколько это возможно – может, пронесет в этот раз? Ты используешь правила поведения, которые сгодились бы при встрече с диким зверем где-то в лесу. Не смотреть в глаза, чтобы не бросать вызов. Но, как и звери, эти выродки чувствуют твой страх. - Эй, коротышка, чего грустишь? - Заскучал, что ли, мразь? - Сейчас развеселим! Смеющиеся голоса. Их обладатели здоровы, красивы, перед ними шикарные перспективы и светлое будущее; у них есть семьи, есть друзья, и для этих друзей они вполне могут быть добрыми, честными, дружелюбными. Но не для тебя, ты такого не заслужил. - Эй, кажется, он снова нас игнорирует, вот лох! Эквиус, иди сюда, поставь чмо на место, ха-ха! Тяжелые шаги. Этот не улыбается и не смеется. Он по-своему несчастен, он, как и ты, не принимает сам себя; все что ему остается – пытаться втиснуть необъятный мир в рамки собственноручно составленных строгих правил. Выходит с трудом; подчинять или подчиняться? Он находит баланс своих сил в насилии. Подчиняться им, подчинять тебя. У него огромные, крепкие, вечно мокрые от пота ладони. Ты знаешь это, потому что однажды он за шею поднял тебя над полом и держал так, пока ты не посинел от нехватки кислорода. Но обычно он просто бьет – больно, точно, не оставляя синяков на видных местах. Тебя избивают прямо в классе, и никто не приходит на помощь. Никто никогда не приходит. Учитель спрашивает, почему ты такой бледный, отправляет тебя в медпункт. Ребра и живот адски болят, ты кое-как выходишь в опустевший после звонка коридор и сползаешь по стене. Снова не смог ничего сделать, снова позволил сделать это с собой. Ничтожный, слабый, дефектный. Ты так сильно ненавидишь себя. Скрипит дверь; ты весь сжимаешься – неужели прямо посреди урока, совсем оборзели,уебки, нужно было валить сразу, а не сидеть здесь, - но это всего лишь Гамзи. Он присаживается на корточки рядом с тобой, заглядывает в лицо: - Ты как, бро? - Охуенно, - огрызаешься ты, прикрывая глаза. – Нахуй иди, и без твоей пидорской рожи тошно. Серьезно, это начинает надоедать. Уже несколько дней этот мудозвон таскается за тобой, как приклеенный, и любые попытки это дело пресечь оканчиваются провалом, потому что на ругань он не реагирует вообще. Единственное, чего ты добился – запретил ему вмешиваться в любые конфликты с твоим участием. Не хватало еще, чтобы тебя защищали, да ты лучше сдохнешь. В том, что подыхать ты мастер, Гамзи уже имел возможность убедиться, поэтому не спорит… Но явно очень хочет. - Эй, - зовет он, легонько трогая тебя за плечо. – Эй, Карбро. - Ну чего тебе, уебок? - Хочешь, я убью его? Тебе даже не нужно переспрашивать, кого именно – каким-то образом вы понимаете друг друга с полуслова. Ты хмыкаешь: - Прямо мечтаю об этом, блять. Хватит уже хуйню пороть, а? - Хорошо, - легко соглашается Гамзи. - Хорошо. Он раскуривает косяк прямо в школьном коридоре; ты вдыхаешь сладковатый дым, прислонившись к его плечу. *** Твой брат зашил свой рот, когда тебе было одиннадцать. Вашим родителям было не до вас, большие деньги даются большим трудом и потому они вечно пропадали в командировках; тот месяц вы провели вдвоем в огромном пустом особняке – маленький, блядски беспомощный ты и твой поехавший старший бро. Ты помнишь, как он мычал от боли, протыкая свои губы длинной серебристой иглой. Красноватые слюни текли по подбородку и по шее, глаза адски слезились, но он продолжал делать это до тех пор, пока истеричные рыдания не сменились невнятным воем. Ты помнишь, как потом опухли и посинели его губы; помнишь сладковатый гнилостный запах. Каждая маленькая воспаленная дырочка сочилась сукровицей и гноем, черная нитка дергалась и тревожила крохотные раны, но он даже слышать не хотел твои просьбы пойти к врачу. Ты помнишь, как он пихал между воспаленными спаянными краями коктейльную трубочку и пил воду, но чаще алкоголь. Кроме этого он не употреблял ничего и ничего не ел. Обычно он прятал свое тело под мешковатыми балахонами и штанами, но однажды ты увидел его без одежды. Твой чудесный братишка был похож на обтянутый желтоватой больной кожей скелет, кости чудовищно выступали наружу. Ты тогда закричал, а он улыбнулся. Не так, как раньше. Раньше он улыбался много, улыбался часто и весь мир был для вас вместилищем чудес. Даже не так – твой брат был для тебя всем чертовым миром, и никто больше тебе нужен не был, ни вечно работающие родители, ни сторонящиеся ровесники, никто. Он был практически твоим ебаным богом, ты готов был слушать его истории часами и днями напролет… Готов был сделать все, о чем он попросит. Ты и сделал, в конце-то концов. Твой брат всегда справлялся с любыми трудностями, океан был ему по колено, а небо по грудь, но эта система дала сбой. Все разрушилось за мгновение; секундой больше, секундой меньше – и, возможно, все бы обошлось. Все могло обойтись. Мотоциклисты попадают в аварии не так уж часто – реже велосипедистов, по крайней мере. Твой брат всю жизнь был без тормозов – что ж, тормоза-то и отказали, железный конь встал на дыбы, все вышло из-под контроля. Но он всегда выходил сухим из воды, вышел и в этот раз. Синяки, сломанное ребро – счастливчик, говорили врачи, словно в рубашке родился. Ему повезло, его девушке нет. Он был миром для тебя, она была миром для него. И случилось то, чего не могло не случиться: прожорливое чувство вины полностью поглотило твоего брата и сотворило на его месте сумасшедшего монстра. Вы провели вместе не месяц, нет – целую ебаную вечность, а когда она закончилась, закончился и ты. Когда ваши родители наконец вернулись, они думали, что потеряли одного сына, но на самом деле потеряли двоих.