Иллюзия мелодии

Три года назад. Кэрри выбралась на крышу и чихнула. Видимо, до неё такой подвиг никто не совершал уже лет десять. На чердаке, где пылилась большая куча хлама, одежды, инструментов и прочего барахла, которое и узнать-то было нельзя из-за покрывающего их слоя пыли, по сравнению с крышей, стояла просто идеальная чистота. Наверху было небо, свинцово-серое, затянутое тучами и электрическими проводами. Здание театра было довольно маленьким, размером, пожалуй, чуть больше пятиэтажного дома, поэтому другие дома возвышались над ним и давили своими мрачными прямыми силуэтами. Сама крыша представляла из себя довольно жалкое, бугристое, кое-где мокрое зрелище. Девушка осторожно продвинулась чуть дальше, боясь упасть или поскользнуться. Крыша была наклонной, но по периметру её окружала старинная лепнина, так что сорваться было сложно. Кэрри Энн разочарованно пнула мелкий камешек, неизвестно как сюда попавший. Унылое зрелище её не вдохновляло, а только наводило тоску. Развеяться не получилось, разве что можно было выйти на улицу и немного постоять на площади у входа. До начала репетиции оставалось около двух часов – ставили «Аиду» Джузеппе Верди, и хор играл в ней немаловажную роль. Правда Кэрри Энн в этом хоре была не самым главным сопрано. Она пела в самом конце первого действия, в хоре жриц. Хотя сама Кэрри не считала это справедливым. Голос у неё был неплохой, она могла бы петь партию высшей жрицы или вообще самой Аиды. Девушка присела на корточки, открыла принесённую с собой партитуру и нашла там предсмертный дуэт Аиды и Радамеса. Начав петь, она чувствовала себя неуверенно; казалось, голос дрожал, не попадал в звучавшую в голове мелодию и вообще был жалким и слабым. Но вскоре Кэрри успокоилась. В конце концов, кроме неё на крыше никого не было, и никто в любом случае не слышал её позора и не мог ей на него указать. Кэрри Энн остановилась, когда дошла до партии Радамеса. Она тихонько улыбнулась и уже собиралась встать, чтобы немного пройтись и размять ноги, как вдруг откуда-то раздался голос. И не просто голос – кто-то начал петь именно с того момента, где остановилась Кэрри. Это была идеальная в исполнении партия Радамеса, точно укладывающаяся во всё ещё звучавшую в голове Кэрри музыку. И голос – прекрасный гладкий баритон – звучал словно отовсюду, так что его источник невозможно было уловить. Внезапно он прервался, и Кэрри разочарованно выдохнула и одновременно с этим испытала стыд и испуг. Кто-то из основного состава пришёл на крышу раньше неё, услышал её неумелые попытки петь и показал, как это делают профессионалы. Девушка покраснела оттого, что её бесцеремонно поставили на место и ткнули носом в грязь. Она прижала к себе партитуру и быстро направилась ко входу на чердак. - Подожди! – окликнул её баритон. Кэрри Энн резко обернулась, но никого не увидела. Мужчина по-прежнему скрывался где-то, видимо, за одной из пристроек. - Извините, - неловко пробормотала девушка, - я не знала, что тут кто-то есть. - Твоя очередь, - голос снова звучал будто бы отовсюду. - Что? – нахмурилась Кэрри. - Это же дуэт, - без единого признака насмешки ответили ей, - теперь мы должны петь вместе. Кэрри Энн открыла рот, но так и не придумала, что сказать. Она не могла понять, издевался ли над ней обладатель восхитительного голоса или всерьёз хотел, чтобы она спела с ним. - Я не хочу больше петь, - наконец пролепетала девушка, - мне уже нужно идти. Если хотите, можете спеть с Марисоль Веласкез. Она поёт Аиду. - Я знаю, - в голосе скользнуло какое-то недовольство, - сейчас она как раз репетирует, поэтому я подумал, что хотя бы здесь её не услышу. Кэрри Энн против воли рассмеялась. Марисоль нравилась ей как человек, она не была заносчивой и истеричной, да и пела хорошо. Однако чего-то в её механически-идеальном голосе не хватало, но до этого Кэрри это ни с кем не обсуждала: её не поняли бы и обязательно предположили бы, что она просто завидует. Да, конечно, глупо было отрицать очевидное – Кэрри действительно завидовала и мечтала хоть разок побыть на месте Марисоль. Стоять в одиночестве на сцене в свете тысячи огней и петь для замершего в восхищении зала – в восхищении не перед прекрасно отлаженным хором ста голосов, а перед ней одной. - А вы кто? – спросила Кэрри, - я вашего голоса никогда раньше не слышала. - Я Радамес, - спокойно ответил мужчина, - а теперь пой со слов «Прощай, Земля». Кэрри, помедлив, всё же открыла партитуру и начала. Теперь её голос звучал, кажется, даже ещё хуже от того, что рядом стоял обладатель самого прекрасного баритона, который она когда-либо слышала, и ловил каждое её слово. Но тут он вступил сам, и Кэрри забыла, что нужно бояться, смущаться и дрожать. Она пела, пела о смерти, любви и потере. О том, что хочет жить, но без него жить не может. И думала лишь об этом. На последней, финальной части дуэта Кэрри сделала шаг вперёд, по направлению к месту, где, по её мнению, стоял сейчас её Радамес. Но тут голос её дрогнул и сорвался. Кэрри Энн снова стала собой, девушкой из консерватории, хористкой, которую никто не научил вытягивать такие сольные партии. Она стыдливо опустила глаза, готовая расплакаться. - Спасибо, - помолчав, сказал голос. - Я всё запорола, - жалко пробормотала девушка, - не нужно надо мной смеяться… Серьёзно, кто вы? Кэрри огляделась, но подумала, что начать обыскивать крышу в поисках обладателя баритона было бы глупо. - А ты кто? - Я Кэрри Энн Монтрей, - от неожиданности выложила девушка, даже не задумавшись о том, кому и зачем она, собственно, представляется. - И ты здесь работаешь? - А вы? - Я задал вопрос, - с некоторым раздражением сказал голос. - Нельзя просто задавать вопросы, не рассказывая ничего взамен, - парировала Кэрри уже более уверенно, - скажите, кто вы. Мужчина вздохнул; он наверняка мог сделать это и беззвучно, но, кажется, хотел, чтобы Кэрри Энн услышала. Несколько театрально, но, в конце концов, это и был театр. - Скажи, Кэрри Энн, тебе родители рассказывали страшилки в детстве? – голос снова начал с вопроса, но с такого странного и неподходящего к теме их разговора, что девушка машинально ответила: - Нет, когда я была маленькой, у отца случился нервный срыв, и он попал в психушку. Когда я приходила, он нёс какой-то бред про Ангела Музыки. Кэрри произнесла всё это и, спохватившись, прикусила язык. К чему неожиданная откровенность? Возможно, дело было в том, что девушка не видела своего собеседника, а так быть откровенной гораздо легче. - Так, может быть, я и есть Ангел Музыки? – предположил голос, и Кэрри Энн замерла на месте, не веря своим ушам. - Вы что, издеваетесь? – тихо и как-то беспомощно спросила она. Вместо ответа мужчина снова запел. Но в этот раз не партию Радамеса. Этой песни, арии или отрывка – чем бы это ни было – Кэрри никогда раньше не слышала и слов не улавливала. Казалось, на крыше заиграла музыка и только спустя какое-то время девушка сообразила, что мужчина просто настолько мастерски управляет своим голосом, что может даже создать иллюзию мелодии. «Да кто же вы?» - промелькнуло в голове у Кэрри. Голос словно нарастал, набирал обороты, становился чистым и светлым, словно… ангельским. Девушка отступила назад, испытав мгновенное желание зажать руками уши; ноги подкосились, и она рухнула на колени, упираясь ладонями в грязное покрытие крыши. Стоять на коленях перед таким голосом казалось правильным. Когда на крыше воцарилась тишина, она показалась Кэрри звенящей. Сам воздух не мог оправиться от звуков чистого голоса, который ещё секунду назад наполнял его целиком. В этом голосе, в звучании и мелодии, была целая жизнь – Кэрри Энн прожила её и умерла, когда смолк последний звук. Она дрожащими пальцами вытерла со щёк слёзы. Тот, кто владел таким голосом, не мог быть просто обычным человеком. - Я тебя расстроил? – грустно спросил мужчина. Кэрри Энн торопливо помотала головой, но не стала ничего говорить. Собственный голос, тихий и слабый, казался ей отвратительным. После волшебства, наполнявшего её душу ещё пару минут назад, девушка никак не могла взять себя в руки. - Вы правда… ангел? – шепнула она спустя какое-то время. Минуту или две на крыше стояла тишина, и Кэрри испугалась, что голос ушёл, разочарованный её молчанием. - Если хочешь, я буду твоим ангелом, - теперь мужчина тоже шептал, но в его шёпоте был не просто тихий голос – это был ветерок, шелест падающих листьев и лёгкий звук прибоя.