Пятая из причин.

Кажется, я слишком долго просидел без движения за своим старым изрезанным письменным столом, прежде чем смог прочитать то послание, что было адресовано мне. Мой взгляд просто приковала первая строчка - ряд прописных букв, сложенных в слова "Мой дорогой Гарри!" Мой. Дорогой. Гарри. Мой. Дорогой. Кажется, я забыл, как дышать, или мой мозг просто отключился от радости, но я перекатывал на языке эти вроде бы абсолютно простые три слова и улыбался. Улыбался до тех пор, пока снизу не хлопнула дверь, оповещая о том, что кто-то уже дома. - Гарри, ты здесь? - мама.- Что приготовить на ужин? - Да, мам. - я прочистил горло, пытаясь словить за хвосты мысли в своей голове. Я просто забыл названия всех своих любимых блюд, а вместо них в голове летало обращение Луи. Он назвал меня своим. Дорогим. Значит, я был кем-то значащим. Я просто не мог прийти в себя. - Гарри, ты в порядке? Так. Не думай о Луи. Не будь мудаком. Соберисьсоберисьсоберись. - Всё хорошо, мам. Я бы не отказался от макарон с сыром. Пожалуйста. Кажется, мама поверила, потому как согласно крикнула мне что-то, и я услышал, как она прошла через гостиную, включая телевизор. Я пытался сосредоточить взгляд на исписанном листе. "Мой дорогой Гарри!" - я сглотнул. "Это я, Луи. Если ты меня знаешь, конечно." - в чем вопрос? Я болел тобой больше года и знаю о тебе, наверное, больше, чем ты сам. "Если всё-таки не знаешь, то я - тот самый парень, что сидел в школьном кафетерии за столиком напротив твоего и как-то попал в тебя своей футболкой в спортивной раздевалке." - да, это действительно так. Его футболка оказалась прямо на моём лице, и... и я просто делал вид, что настолько шокирован этим,что не могу даже реагировать, убрать её с головы. На самом деле я просто вдыхал его запах. Пота, одеколона, чего-то цитрусового. Табака. В тот день я впервые так явно ощутил его запах, и тогда же впервые обнаружились ярко-розовые затянувшиеся линии поверх его оливковой кожи на бедрах. Он просто проследил за моим взглядом, быстро натянул спортивные шорты и грубым движением сорвал футболку с моей головы. Я был в растерянности весь оставшийся день. "Хотя, будь я здесь, мне было бы очень обидно, не знай ты меня. Я отметил тебя ещё в начале прошлого года, когда ты пришел на первое занятие в семестре в футболке с названием моей любимой группы. Тогда ты впервые привлек моё внимание не только как парень, но и как... парень? В смысле, как... предмет симпатии?" Меня будто ударило под дых. Всё внутри будто вышибло, а ладони стали холодными и липкими. Я сжал губы крепко настолько, насколько это возможно, и продолжил чтение с непонятным щемлением в груди. "Время шло, ты становился всё красивее и красивее; я находил новых друзей и заводил случайные знакомства везде, где это было возможно. Ты смотрел на Зейна с таким обожанием, что я был счастлив потому, что ты был счастлив, но я был и несчастен в то же время. Никто из людей, меня окружавших, не мог заменить чего-то того, что у меня было, когда я смотрел на тебя. В смысле... моё чувство к тебе нельзя было назвать ни симпатией, ни похотью. Это была жажда, это была необходимость, это было что-то не такое, как обычно. Это было больно и очень сложно для меня." - Гарри, спускайся ужинать! Блять. Как же чертовски невовремя. Я словил себя на том, что я впился в деревянную крышку стола ногтями, и пальцы покраснели и начали зудеть. - Позже, ладно? - Но Гарри, макароны остынут! Ну же, обрадуй мамочку, милый! Я закатил глаза и досчитал про себя до десяти. Я не хотел сорваться на мать, как я сделал это недавно. Как раз после смерти Луи. Как раз после того, как основа моей жизни сломалась напополам и испарилась. И всё начало рушиться. - Это правда очень важно, мам! Подожди ещё минутку. Это письмо от Луи! Она поняла. Она поняла, потому что знала. Потому что я разнёс всю гостиную и прихожую, разбил несколько тарелок на кухне и треснул ногой по дверце духовки, когда узнал о кончине Луи. Потому что врач выписал мне наркотик, чтобы я забыл. А я не забывал. И боялся этого. Мне было бы не для чего жить, если бы я забыл о Луи. Мой смысл жизни исчез физически, но он всегда со мной. "Ни у кого из моих знакомых не было таких кудрявых волос, таких замечательных глаз и такой милой родинки над правой ключицей. И никто не мог заменить мне тебя. И я установил себе тариф. День без тебя - порез. Неиспользованная возможность заговорить или прикоснуться - порез. Упущенная возможность остаться наедине - очень.глубокий.порез. Запястья, бедра, низ живота - порезы, порезы, порезы. Их было такое количество, что я давно уже не мог сосчитать их всех. Мне так хреново, Гарри, мне так чертовски хреново. Чтоб ты знал - я плачу сейчас, пока пишу это. Потому что я всё для себя решил. Знаешь, я как-то начал ловить твои взгляды на себе. А Зейн рассказал мне, что я тебе нравлюсь. А я не поверил ему. Он всё знал. Я старался через него быть к тебе ближе. Я любил тебя, как никто и никогда полюбить бы не смог. Я любил тебя, и на какую-то долю секунды я поверил, что тоже тебе нравлюсь. Но ты меня вряд ли банально знал. А я был слишком глуп, чтобы позволить себе поверить. Я любил тебя. Но всё испортил сам." Я плакал. Я плакал, как никогда. Так, будто все люди, которые мне все еще хоть немного дороги, умерли в одночасье. Я всегда думал, что хреново мне, но по сравнению с Луи я просто не знал, что такое хреново. Это угнетало. "Время шло, и я стал мысленно соглашаться с Зейном. Я видел, что ты смотрел на меня, и я видел, как. Ты буквально отдавался мне взглядом. Ты был таким... таким Гарри Стайлсом, что... нет, я не верил. Ты отдавался слишком красиво. Слишком красиво, чтобы быть правдой. И ты скорее всего рассматривал меня так потому, что замечал мои порезы. Но не знал, что они значат. Ты, наверное, помнишь, как я пришел в школу с повязкой на левой руке. Правильно, это не могло быть порезом. Мама спрятала от меня все острые предметы в тот день, потому что знала, а я знал, какой ожог можно получить, сжимая в руке лёд. И я специально попросил Зейна разбить мне губу, чтобы взять его без лишних подозрений. Признаюсь, это было чертовски больно. Никогда не мучай себя таким образом. Просто будь счастливым, пожалуйста. Я ещё в реальном мире, но я уверен, что даже наверху я не буду хотеть, чтобы ты вредил себе. Потому что есть одно такое чувство, - любовь, - и оно не лечится." Я не мог больше читать. Я заплакал, закрывая лицо руками, впиваясь ногтями в кожу, запустил ладонь в волосы и сильно оттянул их за корни назад. Ударил кулаком по столу. Один раз. Два. Костяшками об стену - так больно, но это даже лучше. До тех пор, пока не стер пальцы в мясо. И это приносило чертовское наслаждение. Откуда, блять, тебя столько в моей голове? Рука нащупывала тумбочку в темноте, пока я позволял себе эту минутную слабость в этом долбаном мире тебянехватания. И когда нужная коробочка была найдена, я поднёс её ко рту, оттягивая вниз колёсико и выдавливая несколько голубых таблеток на язык. Морфин, чем-то разбавленный. Так я мог с тобой говорить. Луи приходил ко мне. Несколько раз по утру, редко - в обед и совсем уж часто - вечером. Я был луизависимым. У вас есть лекарство от этого? Эй? Я позволил себе проплакать еще несколько минут, прежде чем вытер слёзы со щёк, ощущая присутствие того, кого мне так не хватает. - Томлинсон, ты такой мудак! Ты такая хуйня, Томлинсон! Редкостная, слабовольная, замкнутая хуйня! Блять. Он смотрел на меня из-под полуприкрытых ресниц и качал головой. Улыбался. И мои руки прошли сквозь него, когда я постарался обнять его. И я заплакал ещё сильнее, когда понял, что он стоит напротив, но я не могу даже притронуться к нему. - Почему ты мне не сказал... Луи? Он начал исчезать прямо передо мной, шепча что-то. Какого хрена он уходит? - Луи! Луи, блять! Томлинсон?.. Ты не можешь оставить меня! Ты не можешь, слышишь?.. Вернись! Я сползал по стене, чувствуя, что только что я полностью умер и похоронил себя. - Луи, блять... мудак... нет... - я шептал это так тихо, что сам не мог разобрать слов, а соленые слёзы попадали на разбитые кулаки, вызывая жжение. Мудак... Я не мог понять, почему Зейн скрывал от меня всё это. Почему он не сказал? Почему он играл на два фронта, возомнив себя чёртовым манипулятором, а меня - марионеткой? В этом мире все люди - здоровые куски дерьма. И я один из них. *** Мама принесла тарелку с макаронами и чашку зеленого чая ко мне в комнату, где и нашла меня мертвым. Я разобрал, что шептал мне Луи. Я понял его намек. И сам был не против. Тот способ самоубийства, что выбрал я, был не самым красивым и определённо грязным. А ещё очень и очень больным, но я знал, что это стоит того. Когда мама зашла в комнату, я лежал в кровати. А, откинув простынь, обнаружилось моё запястье, в которое я вогнал ножницы двумя острыми концами. Его буквально поломало, как ломало и меня, когда я кусал подушку, чтобы не вопить от боли меня не спасли. И это получилось. Простыня под моей рукой была алого цвета. *** "Не грусти, мы скоро встретимся с тобой." - такова была фраза Луи перед его уходом. И я сделал своё мелкое грязное дельце, не откладывая. Чтобы встретить. Я заслуживаю своего счастья. Я, конечно, не Ромео, да и Луи не Джульетта тоже, но наша история также заслуживает уважения. Заслуживает быть выслушанной. И хоть в смерти нет ничего красивого и загадочного, это приобретает какой-то смысл, когда сделано во благо любви. А мы были молоды, мы любили, и такая маленькая слабость была нам позволительна. Особенно когда последнее предложение в том самом загадочном письме - простое, но больное "Я тебя люблю." Навеки.