Чужеродный элемент

      В Азкабане больше нет дементоров. Как ни странно, меня радует этот факт, когда я стою на палубе небольшого парома, который медленно, словно бы нехотя, переваливаясь с одной холодной волны на другую, приближается к острову, чуть виднеющемуся на горизонте. Тёмная громада магической тюрьмы являет из тумана то одну, то другую башню, отчего кажется балансирующей на грани миров... Наверное никто не видел эту огромную крепость целиком при солнечном свете — в этой части моря всегда царит Его Величество Сумрак, и никогда не рассеивается зыбкая мгла. Может быть, Азкабан частично существует где-то ещё в параллельных измерениях, ворочается с боку на бок, как спящее гигантское чудовище-метаморф, меняя облик с каждым движением.       Метаморф... Даже мысленно произносить это слово — всё равно что дотрагиваться пальцем, обмакнутым в соль, до свежей раны. Больно. Тонкс тоже сейчас где-то там, за гранью земли и неба; там, где можно беспрепятственно переливаться из одной формы в другую; там, где можно укутаться в радугу, словно в её любимую разноцветную шаль, которую она носила дома... Шаль лежит дома по-прежнему, она больше не нужна своей хозяйке — та теперь заменила её радугой...       Ровный, остро, почти нестерпимо пахнущий солью и йодом ветер настойчиво давит на плечи и грудь, пронизывая насквозь плотную материю мантии, треплет отросшие волосы, запечатывает дыхание. Согревающие чары не держатся больше пятнадцати минут — их просто сдувает.       -Холодно, сэр, вы бы вниз спустились! — хмуро советует проходящий мимо матрос. — Простудитесь ещё, чего доброго...       Улыбаясь застывшими губами, благодарно киваю, но не трогаюсь с места. Внизу, в салоне, конечно, гораздо теплее, кто спорит, но лучше уж вдыхать этот вышибающий слёзы ветер, чем... В общем, мой нос — моё проклятие, как я шутил когда-то. В этом маленьком салоне мне невозможно дышать от невообразимой смеси запахов человеческого горя, стыда, вины, страха, безнадёжности, бессилия и злости... Спасибо, нет, я побуду на палубе!..       Когда тридцать три года назад Сивый наградил меня проклятием, вкупе с волчьей ипостасью мне достался и волчий нюх. Первое время я буквально боялся дышать носом, мне казалось, что если сделать вдох, то запахи, плавающие и плещущиеся вокруг, как морские волны, хлынут в меня и разорвут изнутри. Я даже стащил у мамы бельевую прищепку и пытался спать с зажатым носом. К утру нос синел и распухал, глаза не открывались от высохших на ресницах слёз боли, но зато меня не тошнило от запаха готовящегося на плите обеда; не сбивало с ног ароматом отцовского одеколона, которым он обрызгивался перед тем, как отправиться на работу; не выворачивало наизнанку от "амбре" из смеси пота и дезодоранта, исходящего от соседки-магглы, забежавшей на минутку поболтать с матерью. Разумеется, долго так продолжаться не могло. Человек, а тем более ребёнок, даже такой "особенный", как я, способен привыкнуть почти ко всему. К тому же, кажется, после третьей моей трансформации проблемы с запахами отошли на второй план — главным стало стремление скрыть опасную для окружающих "болезнь". Постепенно я привык к морю ароматов, окружающих меня, приспособился использовать своё обоняние для помощи маме в ведении хозяйства ("Реми, детка, поди-ка сюда... Понюхай... нет, повернись вот так, чтобы тебя не видел продавец!.. Как ты думаешь, стоит ли брать эти отбивные, или обойдёмся овощным рагу?); и вскоре даже научился по запаху определять чувства и эмоции, владеющие людьми, имевшими неосторожность подойти ко мне достаточно близко. Предвкушение Рождественского чуда пахло хвоей и мелкими мандаринами; разочарование — почему-то морковным пудингом; вина душила пылью и крысиным помётом; соль царапала одиночеством; шоколад дарил надежду на лучшее...       Страх источал железистый запах свежей крови, ложь едко разила уксусом, спокойствие гладило по голове стеблями летних трав. Дружба... дружба пахла слишком разнообразно, целым фейерверком неожиданных ароматов — чернилами, страницами новеньких учебников, нагретыми солнцем шпалами, мокрой шерстью, мускусом пропитавшейся потом квиддичной формы, сливочным пивом и орешками "Берти Боттс".       А, спросите вы, чем же пахла любовь? Моя любовь пряно и горько откровенничала ароматами полыни и сандала... И — нет, она не сразу облеклась в эти парадоксальные одеяния. Они трансфигурировались, постепенно приобретая всё более тёмный основной цвет и всё более светлое обрамление... Что ж, мои вкусы просты и скромны, я никогда не мог позволить себе лишнего, да его и не хотелось — я слишком хорошо осознавал невозможность жить жизнью обычного человека. Правда, Тонкс удалось всё же частично вытащить меня из этой раковины безнадёжности, в которую я так старательно запаковывал себя все эти годы. Я почти поверил... я больше не жил чёрно-белыми, полынно-сандаловыми воспоминаниями... я почти убедил себя...       Порыв ветра кидает мне в лицо пригоршню обжигающе-холодных, солёных брызг. Вздрагиваю, но не спешу вытирать щёки. Это просто напоминание о первом ощутимом предостережении, первом подтверждении моей безнадёжности... Я, как и тогда, двадцать с лишним лет назад, закусываю губу, мысленно видя перед собой невозможно красивое, обманчиво холодное лицо юного Малфоя, и слыша насмешливый мелодичный голос: " — И ещё, Люпин — лично для тебя. Не в твоих интересах допустить, чтобы Сири выяснил, кто является автором столь поразившей его... художественной росписи. Если, конечно, ты не желаешь сатисфакции... Но это уже другой разговор." Сперва я не понял, о чём, а, главное, о ком он говорит, моё любопытное внимание было приковано к обнажённой стройной шее Люциуса, по которой алыми лепестками рассыпалось свидетельство чьей-то неудержимой страсти. Это было странно для слизеринца, он их не только не скрывал, но даже как будто гордился ими. А в серебристо-серых, всегда смотрящих с ласковым презрением глазах сегодня отражались какие-то новые, знакомые и незнакомые мне эмоции. Если бы это был не Люциус Малфой, то я, пожалуй, обозначил бы их для себя как... счастье. Я совершенно неосознанно втянул ноздрями воздух, отчаянно желая узнать, чем пахнет счастье, чтобы потом, встретив его, не ошибиться... и окаменел.       Счастье Люциуса пахло моей любовью.       Пронзительно-горький, тревожный запах полыни, входящей в состав большинства целебных зелий, не могли заглушить даже величавое, благородное спокойствие сандала и утренняя жизнерадостность лимона. Именно этот букет ароматов я ощутил четверть часа назад, когда мимо меня в зал торопливо проскользнула высокая тонкая фигура Северуса Снейпа...       Это счастье пахло ещё кое-чем, от чего кровь гулко ударила в виски, а руки непроизвольно вскинулись к лицу, чтобы прикрыть вспыхнувшие щёки. Перед глазами моментально пронеслась картина: два нагих, тонких, блестящих от пота тела, сплетённых в яростном объятии, слившиеся в поцелуе лица, смешавшиеся смоляные и платиновые пряди волос...       Пальцы Малфоя, осторожно сжавшие мой локоть, помешали мне соскользнуть в мутный туман отчаяния. Показалось мне тогда или нет, что в этих прекрасных холодных глазах мелькнуло сочувствие?       — Я рассчитываю на твою рассудительность, Люпин, а не на чувствительность. Ты меня понимаешь?..       Да. Да, я понимаю тебя, Люциус. Ты взял то, что не осмеливался взять я. Ты дал ему то, что не осмеливался дать я. Ты смелее меня, и не стыдишься своей смелости. Я испугался вчера защитить то, что мне дорого, мало того, я испугался даже попросить прощения за свою трусость, а ты сумел не только удержать его на краю, но и каким-то образом утешить. Ты честно заслужил эту награду, слизеринец.       — Да! — голос еле мне повиновался, да и закушенная губа не добавляла внятности моей речи. — Я... я постараюсь!.. И... надеюсь, он... тоже счастлив... — Слов больше не нашлось, потрясение грозило обернуться позорными слезами.       — Люпин! — Ладонь Малфоя слегка встряхнула мой локоть. — Держи себя в руках! — Он уже готов был отойти, но отчего-то медлил, безупречно очерченные губы чуть вздрагивали, словно удерживая какие-то слова. — Знаешь, я тоже... тоже на это надеюсь... но по нему же никогда не скажешь, верно? — и он вдруг улыбнулся грустной, совершенно человечной улыбкой.       Именно эта улыбка помогла мне сделать новый вдох и немного прийти в себя. Заняться самоедством у меня всегда будет время, а сейчас надо было постараться защитить наш с Люциусом секрет. Мог ли я подумать когда-либо, что у бедного оборотня и у ослепительного юного лорда заведутся общие тайны?!       — Зато по тебе скажешь, — я всё же позволил себе немного позавидовать ему. — Хорошо, Люц, я понял. Только знаешь, больше не нужно устраивать таких провокационных демонстраций, ладно? Это же Сириус!       У Малфоя вспыхнули глаза — он тоже понял и мысленно согласился со мной.       — Извини, это было непреднамеренно, — картинно приподнятая изящная бровь означала, видимо, что минута откровений прошла. — Я ведь не знал, что он полезет ко мне при всех!..       ... Паром подпрыгивает на особенно высокой волне, меня бросает вперёд. и я едва успеваю схватиться за фальшборт, чтобы не грохнуться коленями на мокрую палубу. Вот уж только мне не хватает намокших и разорванных на коленках брюк и расквашенного носа для произведения наибольшего впечатления на охрану Азкабана и опасного заключённого, навестить которого я собираюсь! Брюки уже столько раз подвергались Репаро, что оно уже почти на них не действует, а, как я убедился давным-давно, одежда не может состоять из одной штопки. После Битвы, гибели и похорон Тонкс, безуспешных попыток найти хотя бы тело Северуса, стараний поддержать Андромеду, которая в поисках смысла жизни вся ушла в заботу о внуке, я меньше всего заботился о своём внешнем виде и, судя по реакции окружающих, изрядно одичал. Гарри смотрел глазами нашкодившей собаки, желающей приласкаться, но не решающейся это сделать. У меня не поворачивался язык говорить с ним о Северусе, и тем более, в чём-то упрекать — его невыносимая миссия не позволяла останавливаться на полпути в решающий момент, чтобы оказать помощь раненому или закрыть глаза погибшему. Эта вынужденная бесчувственность убивала его не хуже медленного яда. К этому прибавлялись и самообвинения ещё со времён гибели Седрика Диггори и Сириуса — разубеждать его было делом почти бесполезным. Может быть, только Северус мог справиться с этой задачей, но...       И снова мои мысли, подобно стрелке маггловского компаса, возвращаются к этой отметке — Север, Север, Север! Я не знаю даже толком, зачем еду в Азкабан — чем может помочь мне заключённый в тюрьму Пожиратель?! Но стоит мне вспомнить день Битвы за Хогвартс — и перед глазами возникает бледное, искажённое отчаянием лицо Люциуса, вырывающегося из профессионального захвата авроров, не обращая внимания на боль в вывернутых руках; затравленный мечущийся взгляд и хриплый, полный животного горя вопль: "Северус!!! Сне-е-ейп, отзовись!!! Скажи, что ты... живо-ой! Се-е-ев!!!.. Поттер, Поттер же! Я умоляю, я умоляю тебя, скажи, просто скажи — где Снейп?! Скажи, он жив?! Поттер! Гарри! Ты ведь видел его? Пожалуйста, скажи — что с ним?!"       Я не слышал, что ответил ему Гарри, и ответил ли вообще — он промчался мимо меня, всхлипывая на бегу. Но донёсшиеся до моего слуха тяжёлые рыдания человека, которого я даже в самых искажённых кошмарах не мог представить плачущим, не оставляли сомнений в сути ответа...       Мысленно умоляя мёртвую Тонкс простить меня, я оставил её тело в Большом Зале, рядом с другими погибшими, и бросился искать Рона с Гермионой... А потом чуть было не потерял сознание, стараясь не дышать, ибо тогда не смог бы удержаться от звериного воя. Я беззвучно пошевелил губами, не в силах отвести взгляд от залитого слезами лица Гермионы...       Она поняла.       — В Визжащей Хижине, — прошептала девушка сипло — в битве она сорвала голос. — Мы... Нам пришлось... Простите, простите, профессор!..       Визжащая Хижина была пуста, если не считать огромной лужи уже загустевшей крови на полу. Ни единого следа, кроме тех, что оставили ребята, ни отпечатка пальцев на стенах и косяках, ни кровавых полос на досках, которые указывали бы на ползущего человека — ничего! Капель крови, упавших с высоты, будто его перемещали Мобиликорпусом, тоже не было. Напрашивался только один вывод — портключ. Либо он сам припас его на крайний случай, либо кто-то оказал ему эту сомнительную услугу... Почему сомнительную? Да потому, что человек, желающий спасти раненого, скорее всего, сообщил бы о нём колдомедикам из Святого Мунго, прибывшим сразу после Битвы и развернувшим на территории Хогвартса настоящий полевой госпиталь. Значит, тот, кто снабдил умирающего Северуса портключом, не был заинтересован в том, чтобы сохранить ему жизнь. Снейпа недолюбливали многие, но кто мог желать заполучить его даже полумёртвым?.. для чего? Для того, чтобы отомстить? Кто мог знать о том, что Северус шпион? Кто мог знать о том, что смертельно раненный директор Хогвартса находится в Хижине? Кто?..       Люциус отпадал сразу — его горе было настолько явным и непритворным, что даже аврорам в голову не пришло, что он каким-то образом причастен к исчезновению Снейпа. Беллатрикс была убита в ходе сражения, как и её муж, Родольфус Лестрейндж. Рабастан Лестрейндж сдался аврорам и сидел теперь в Азкабане, Нотт, Руквуд и Толстоватый разделили его участь... Остальные члены Ближнего круга были мертвы, их тела лежали сейчас в Зале, особняком. Другие Пожиратели большей частью схвачены, бежать удалось лишь немногим, и меньше всего эти немногие стали бы озабочиваться тем, как бы похитить человека, которого они не знали настолько близко, чтобы мстить за предполагаемое предательство. Но я мог и ошибаться, недооценивая хитрость какой-нибудь "тёмной лошадки".       Теперь мне предстоит встретиться со своим соперником лицом к лицу... Захочет ли он помогать мне? И сможет ли вообще помочь? Взрыв ярости и горя, свидетелем которому я стал в Хогвартсе, давно уже прошёл, лорд Малфой снова "держит лицо" и никогда не простит мне того, что я видел его слабость.       Когда я встретился с Кингсли, добиваясь свидания с Люциусом, тот пожал плечами:       — Даже не знаю, Ремус, чем Малфой может быть тебе полезен! Нужно ли воскрешать призраков? Его уже допрашивали не раз — он клянётся, что не имеет представления о том, где сейчас может быть Снейп. Мало того, он под Веритасерумом умудряется допытываться о том, что с Северусом! Утверждает, что был его любовником, представляешь? — глава Аврората недоверчиво усмехнулся и покачал головой. — Я знаю, конечно, что Северус не стеснялся в средствах, когда добывал информацию, да и вообще был большим оригиналом, но чтобы настолько! Да и воспоминания его... я видел их, Ремус! Такое не подделаешь... Тем более, перед смертью.       Я поднялся со стула и оперся ладонями о столешницу.       — Кингсли, будь так добр...       — Да?..       — Не говори о нём в прошедшем времени! Ты не видел его мёртвым. И я не видел. Нам и так предстоит всю жизнь оплакивать погибших — не надо увеличивать их число!       — Но Гарри...       — Гарри видел только, что Снейп лишился сознания от потери крови. И он вовсе не исключает, что ошибся. Как ты сам понимаешь, ему было не до того, чтобы досконально убеждаться в окончательной смерти Северуса. Но даже если и так, если допустить... — я сглотнул, — то не скажешь ли мне, куда делось тело? Кому оно, — я дёрнул себя за воротник, ослабляя галстук, — могло понадобиться? Единственный из всех убитых, который бесследно исчез!       — Я всё понимаю, Ремус, но тебе-то зачем всё это? Тебе мало хлопот с осиротевшим сыном? Мало своего горя? Мало мороки с уцелевшими оборотнями? Зачем тебе человек, от которого ты никогда не видел ничего, кроме неприятностей?       Глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, я сцепил пальцы в замок.       — Ну, если ты считаешь неприятностями Ликантропное зелье, которым этот невыносимый человек снабжал меня регулярно, каждый месяц, начиная с шестнадцати лет... Причём абсолютно бесплатно, он великолепно знал, как обстоят мои финансовые дела! Он находил меня в любом месте, где бы я ни был в момент полнолуния; он даже не показывался мне на глаза, но каждый раз накануне трансформации на моём столе стоял появившийся ниоткуда флакон с лекарством!       — Даже тогда, когда мы разыскивали его после убийства Дамблдора?       — Даже тогда.       — И ты... принимал это зелье... от него?       — Да! — рявкнул я, ударив по столу сразу двумя кулаками. — Да, принимал! Потому что в тот единственный раз, когда я забыл это сделать, я чуть было не убил троих детей! Ты понимаешь, что у меня не было особого выбора?!       Светло-шоколадное лицо Шеклболта посерело.       — О, Мерлин! Когда это было?!       — Когда Гарри учился на третьем курсе, — устало проговорил я, снова опускаясь на стул. — Когда Сириус сбежал из Азкабана.       — Так вот почему ты тогда уволился из Хогвартса...       Я сухо усмехнулся.       — Ты всё правильно понимаешь. А он...       — Ладно, не надо, — Кингсли кивнул. — Тяжело тебе сейчас?       — Одна трансформация уже позади.       — Слагхорн варит зелья не хуже... Ты бы мог...       Он всегда был практичен, Кингсли Шеклболт. Особенно когда дело касалось Снейпа. Снейп приносил пользу Ордену. Снейп приносил пользу мне. Но теперь, когда Снейп был уже, так сказать... полностью использован, Кингсли не видел проблемы в том, чтобы просто сменить зельевара. Какая разница, Гораций или Северус — главное, чтобы лекарство действовало!       — Кингсли, а тебе нужно объяснять, почему я не могу бросить человека, помогавшего мне больше двадцати лет? Как будто дело только в зелье! Он мог этого не делать. Более того, он имел право этого не делать, если учесть то, что мы — мы все — регулярно делали с ним!       Шеклболт испустил тяжёлый вздох.       — Во время войны никому не было легко.       — Кингсли, я здесь не для того, чтобы вести дискуссии о степени тяжести наших миссий в военное время. Я прошу у тебя разрешения посетить заключённого, который считался другом моему другу и бывшему коллеге, и поэтому может знать больше моего о его жизни... на другой стороне. И только. Я не прошу тебя отпустить Малфоя, я прошу позволить мне с ним поговорить! Пожалуйста, Кингсли! Подпиши разрешение, и я больше не буду отнимать у тебя время.       — Ну что ж, — развёл Кингсли могучими руками и размашисто расписался на бланке Аврората. — Если ты так настоятельно просишь о головной боли... не смею тебе отказать. Держи, — он протянул мне разрешение. — И будь осторожен с Малфоем. Хоть с ним нет хлопот, кроме навязчивой одержимости своим любовником, кто их знает, этих слизеринских змеев! Желаю удачи.       Я взял пергамент, пробежал глазами строчки... "... разрешаются любые действия, которые вышеназванный Ремус Люпин сочтёт необходимыми..."— ого! Спасибо, Кингсли! Кивнул на прощание и вышел из кабинета.       А сейчас я почти добрался до своей цели. Передо мной возвышается Азкабан.