Чужеродный элемент

      Ворота Азкабана огромны, даже великан войдёт в них, не наклоняясь. Спрыгнув со сходней на каменистый берег, я запрокидываю голову и жадно рассматриваю тот кусочек чужого мира, который мне позволено увидеть. Верх громадной арки ворот еле различим в тумане... для каких же существ строилась эта тюрьма? Какие преступления они совершали? Сведений об Азкабане крайне мало, да и те почти все засекречены... Строился ли он сразу таким как сейчас? Или впоследствии всё же перестраивался? Кто разрабатывал проект этого монстра среди зданий? Кому пришла в голову запредельная идея привлечь дементоров к охране заключённых? Каким образом осуществлялось управление этими... сущностями? Вопросы, вопросы... к сожалению, не те, на которые мне больше всего нужно было получить ответы. А то, что я должен был бы спросить, никак не оформлялось в голове. Щекочущим соблазном маячило одобрение Кингсли любых моих действий, какие я — я! — сочту нужными. Значило ли это, что мне дозволено применять даже пытки?       Медленно приближаясь к воротам и стараясь не оступиться на камнях, я представляю себе великолепного, надменного Люциуса Малфоя, валяющегося у моих ног, униженно молящего о пощаде, и к горлу подкатывает душная волна отвращения к самому себе. Откуда у меня такие мысли? Почему Шеклболт счёл возможным выдать мне подобную индульгенцию? Выражение доверия? Предоставление возможности отплатить за обиды, якобы причинённые мне когда-то? Удобный случай пролить бальзам на раненое самолюбие? С чего это Кингсли решил, что я этим случаем воспользуюсь; что самолюбие моё непременно ранено (смешно, ей-Мерлин!); наконец, что оно вообще у меня имеется?! Или он думает, что у нас с Малфоем какие-то личные счёты?       Наш общий личный счёт ещё не закрыт. У меня даже есть некоторое преимущество — в отличие от него, я свободен и могу предпринимать любые действия, не оглядываясь ни на чьё мнение. Я могу искать ЕГО открыто. Я могу всё что угодно, но... что я могу в действительности? Перед кем я собираюсь хвастаться? И чем?       Останавливаюсь у ворот в нерешительности — почему-то я думал, что меня должны будут встретить. Не открывать же этакую громадину Аллохоморой, это как-то даже оскорбительно для величественно равнодушного исполина! Интересно, а перед заключёнными он сам открывает двери или не удостаивает их такой чести? Как же мне попасть внутрь, соплохвост укуси всех тюремщиков?!       Когда я окончательно теряю терпение и уже вынимаю палочку, моё внимание привлекает тихий скрип — справа от меня в воротах открывается дверь, до сих пор совершенно сливавшаяся со створкой. На пороге стоит человек с серым неприметным лицом, плотно укутанный в аврорскую мантию. Если бы не она, его можно было бы принять за конторского служащего какой-нибудь маггловской фирмы, в которых мне иногда доводилось работать; от ярко-алых мантий оперативного отдела униформа службы Азкабана отличается лишь цветом — она тёмно-красная, словно запёкшаяся кровь... Кровь на полу Визжащей хижины...       — Назовите своё имя и цель визита! — и голос у него такой же серый и равнодушный, как и лицо. С усилием проглатываю неизвестно откуда взявшийся в горле комок раздражения.       — Моё имя Ремус Люпин. У меня имеется разрешение на свидание с заключённым...       — Имя заключённого?       — Люциус Абрахас Малфой.       Протягивает руку.       — Разрешение!       До полнолуния ещё две недели, но зверь внутри меня уже ощетинился и вот-вот зарычит...       — Может быть, вы сперва дадите мне войти? — я изо всех сил стараюсь быть вежливым. — Здесь, знаете ли, холодно...       — У нас и тут тепло не бывает, — стражник и не думает впустить меня в помещение. — Давайте разрешение. Кем подписано?       — Кингсли Шеклболтом, — уже откровенно цежу сквозь зубы. — Главой Аврората. Можете прочесть сами...       "Если, конечно, умеете читать!"       Нервничаю. Нехорошо.       — Прочита-аем... — лениво тянет привратник, издевательски медленно разворачивая пергамент. Ему явно нравится держать меня снаружи, на пронизывающем ветру, нравится видеть, как я потуже запахиваю воротник старой, почти не греющей мантии. Иными словами, нравится наслаждаться властью, даже если эта власть не простирается дальше порога азкабанских ворот. Ах, ты!..       — Пока вы будете вспоминать, как выглядят буквы, я, пожалуй, войду, — я бесцеремонно отодвигаю его плечом и прохожу внутрь, в просторный полутёмный холл. Привратник, очевидно привыкший к покорности посетителей, настолько ошарашен моей неожиданной дерзостью, что даже не пытается воспрепятствовать вторжению. Только лицо его, прежде безразлично-сытое, сейчас покрывается розовыми неровными пятнами, да в унылый запах слежавшихся тряпок, которым я обозначаю равнодушие, вплетается острая кровавая нотка. Испугался. Сейчас вызовет подкрепление — отлично, может, хоть среди них найдётся кто-то посообразительнее!       — Куда вы... Что вы себе позволяете?.. — заикаясь, бормочет страж. — Вы хоть понимаете...       Блин, как говорит иногда Гарри!       — Я? Я понимаю, что замёрз. Что позволяю? Позволяю себе не подхватить простуду на улице. Куда я? К вашему начальнику. Я ответил на все ваши вопросы? Тогда будьте так любезны не тратить моё время, раз уж можете себе позволить тратить своё. Проводите меня в кабинет... вашего директора, начальника, не знаю, кто у вас тут главный. Или позовите дежурного, чтобы он это сделал! И верните, в конце концов, документ, который, очевидно, вы не в состоянии осмыслить!       Не переборщил ли я с командным голосом... который, кстати, никогда мне особо не удавался?.. В глазах привратника теперь уже настоящая паника, он дрожащей рукой вытаскивает палочку, и уже через несколько секунд Патронус исчезает в лабиринтах коридоров, неся послание начальнику тюрьмы. Я невольно усмехаюсь — ну кто бы мог подумать, глядя на серого "офисного клерка", что его Патронус — серебряный фазан?! Как иногда причудливо шутит магия!       Начальник появляется спустя десять минут — в холл быстрым шагом входит невысокий, плотного телосложения человек лет пятидесяти. Русые, аккуратно причёсанные волосы, уверенный взгляд зеленовато-карих, немного навыкате, глаз.       — Добрый день! Это вы — уполномоченный Аврората? — он с вежливой улыбкой протягивает мне руку. — Простите, что заставил вас ждать, наши сотрудники иногда бывают удивительно нерасторопны! Будем знакомы — Квентин Дуглас!       — Ремус Люпин, — я осторожно пожимаю мягкую, но сильную холёную руку. — Я хотел бы...       — Да-да! — перебивает он. — Я понимаю — мистер Шеклболт не будет беспокоить нас понапрасну. Должно быть, дело срочное — пройдёмте в мой кабинет и обсудим всё спокойно. Прошу вас, мистер Люпин.       В кабинете я с любопытством осматриваюсь по сторонам — да, тюрьма тюрьмой, а начальство везде сумеет устроиться с максимальными удобствами! Каменные стены обшиты деревянными панелями приятного светло-золотистого оттенка, добротная мебель радует глаз строгими, но сглаженными формами, на стенах развешаны портреты великих волшебников, перемежающиеся пасторальными пейзажами. Чтобы Великие могли прогуляться и сменить обстановку — соображаю я мельком.       — Присаживайтесь, мистер Люпин, прошу вас, — начальник сама любезность. — Чем могу быть вам полезен?       Я опускаюсь в мягкое кресло, чувствуя себя гиппогрифом в будуаре светской дамы. Моя ожесточённая решительность снова прячет голову куда-то под крыло. Вот всегда так — стоит заговорить со мной почтительно, и мой зверь послушно поджимает хвост. Сейчас начну мямлить...       — У вас содержится заключённый по имени Люциус Малфой, обвиняемый в...       — Да, конечно, я знаю Малфоя — известная личность! — снова перебивает меня Дуглас. И улыбается, наблюдая, как я пытаюсь собрать оборванные на полуслове мысли. Что-то в его ухмылке и небрежно брошенной фамилии мне смутно не нравится. Так не нравится, что я опять начинаю внутренне ощетиниваться.       — Разумеется, вы ДОЛЖНЫ его знать! — я намеренно подчёркиваю слово "должны", — Он ведь лорд из древнего и знатного рода, и был главой многих благотворительных организаций, в том числе и фонда помощи заключённым Азкабана.       — Ну да! — Дуглас со вздохом разочарования разводит руками. — А потом оказался Пожирателем Смерти, правой рукой Того-кого-нельзя-называть!.. Кто бы мог подумать — такой уважаемый род, и такая страшная маска! Он так искусно притворялся...       — Так вот, — теперь уже перебиваю я. — Мне необходимо свидание с ним. И, возможно, не одно. В документе, который вы держите в руках, всё изложено.       Секунду он испытующе смотрит на меня, затем опускает глаза к многострадальному разрешению. Внимательно прочитывает его до конца, хмыкая на последних строчках.       — "...Любые действия, которые... сочтёт необходимыми", — Дуглас поднимает взгляд и сочувственно улыбается. — Надеюсь, мистер Люпин, вы не восприняли это разрешение буквально? Потому что если это так, то я вынужден вас разочаровать. Я тоже, как вы, несомненно, понимаете, связан правилами и не могу позволить вам в стенах вверенного мне учреждения совершать некоторые действия...       — Уточните, будьте добры, — приторная витиеватость его речи меня тихо бесит.       — Ну-у... — он пожимает плечами, — допустим, вы не имеете права выпустить его на свободу...       — Понятно. Дальше.       — Убить его вы тоже не вправе — разумеется, если он не попытается убить вас. Совершать любые целительные действия. Передавать лекарственные зелья. Кормить его. Вот, пожалуй, и всё — все остальные ваши фантазии вполне законны и даже одобряются.       Несколько минут я молча смотрю на него и стараюсь уложить в голове услышанное. Невероятно. Интересно — Министр в курсе происходящего? А Кингсли? Нет, всё же Шеклболт, наверное, знает здешние нравы... иначе бы не сделал столь многозначительной приписки.       Медленно встаю — кресло довольно низкое, и, чтобы не карячиться, унизительно ёрзая на мягком сиденье, приходится изрядно напрячь ноги. Задумчиво прохаживаюсь по кабинету взад-вперёд, уже без всякого смущения разглядывая обстановку. Она больше не кажется мне уютной.       — Это значит, что я имею право избить его до полусмерти, покалечить, изнасиловать, — я не повышаю голоса, говорю ровным тоном, но Дуглас отчего-то вздрагивает при каждом слове так, словно я вдруг заревел, как дракон, — но не могу ни вылечить его, если он болен, ни накормить, если он голоден. Если он вдруг попросит у меня стакан воды, я тоже должен буду ему отказать, не так ли?       — В камерах имеются самонаполняющиеся кувшины, заключённые не испытывают недостатка в воде, — быстро и смущённо произносит он, глядя в зачарованное окно, изображающее весенний сад после дождя. На листьях и кистях цветущей сирени дрожат прозрачные капли. Хорошие чары. Правдоподобные. Почему же вместо сиреневого аромата здесь так резко пахнет уксусом?       — Мистер Дуглас, вы позволите мне задать вам один личный вопрос? — я говорю очень мягко, почти мурлыкаю, и к запаху уксуса добавляется металлический привкус.       — Что... А, да-да, несомненно, спрашивайте, мистер Люпин, мне нечего скрывать! — натужная улыбка его не красит, до малфоевского искусства "держать лицо" ему далеко.       — Когда вы учились в Хогвартсе, мистер Дуглас, какой факультет вы заканчивали?       — Какой фа... А причём здесь Хогвартс? — недоумевая, он смешно поднимает брови.       — Ничего особенного, простое любопытство. Не отвечайте, если не хотите, — я непринуждённо присаживаюсь на подлокотник кресла.       — Да нет, я отвечу, мне не приходится стыдиться своего прошлого... Я заканчивал Хаффлпафф, — начальник Азкабана улыбается с облегчением.       Да... Хаффлпафф. Кто бы мог подумать... Бесхитростность и добродушие хаффлпаффцев уже давно и прочно вошли в поговорку, так же, как безрассудная храбрость гриффиндорцев, интеллект рэйвенкловцев, и расчётливая хитрость слизеринцев... Моя Тонкс тоже когда-то носила чёрно-жёлтый галстук Хаффлпаффа и своей милой щенячьей неуклюжестью заставляла профессора Спраут огорчённо всплёскивать руками. Как же так выходит — если бы волей судьбы Нимфадора оказалась на месте Квентина Дугласа, неужели она тоже ввела бы запрет на оказание медицинской помощи заключённым... запретила бы кормить их чем-то иным, кроме тюремной баланды?..       — А вы, мистер Люпин? — в голосе Дугласа искренний доброжелательный интерес.       — Что? А... Гриффиндор, выпуск семьдесят восьмого, — машинально отвечаю я, продолжая думать о своём.       — О-о, начало Первой магической... самые беспокойные годы! Вам, должно быть, крепко досталось, — он сочувственно вздыхает. — Понимаю...       Что вы понимаете, уважаемый мистер Дуглас? Понимаете, что значит, прощаясь с друзьями, осознавать, что они невольно вздыхают с облегчением? Понимаете, каково с Золотым дипломом Хогвартса обивать пороги в приёмных сперва отделов Министерства, затем фирм средней руки, затем захолустных магазинчиков, затем маггловских супермаркетов... заполнять бесконечные анкеты, в которых есть коварная графа "Состояние здоровья", и вписывать в эту графу чёрным по белому: "Болен ликантропией"? Понимаете, что значит получать приглашения на обеды от друга и отсылать сову с отрицательным ответом, хотя после полнолуния одного "сеанса" еды в сутки явно маловато, и желудок сводит от яростного голода; потому что знаешь, что потом, когда ты уйдёшь, другу предстоит неприятный разговор с любимой без памяти женой... Лили ведь так и не простила мне прилюдно сказанной в Большом Зале правды, которая ей не понравилась. Северусу его "грязнокровки" она тоже никогда не простила. Она считала себя правой — правой безоговорочно и до конца. Её дело... но глаза Снейпа в тот день я тоже не способен забыть.       Может, вы понимаете, как это — читать в газете о грандиозном и радостном для всего Магического мира событии и знать, что это событие означает смерть двух друзей и предательство одного? А спустя чёртову дюжину лет понять, что заблуждался... И друг твой, лучший, почти любимый, просидел во вверенном вам, мистер Дуглас, учреждении, двенадцать жутких, тоскливых, выдирающих душу вечностей... Видеть когда-то яркие, искрящиеся жизнерадостным задором небесно-синие глаза выцветшими и потухшими... виноватыми, как у больной собаки...       А каково стоять между этим другом и самым любимым, самым близким и самым далёким на этом свете человеком, вцепившись в их палочки, упирая их себе под рёбра, чтобы они не могли друг друга убить, не убив при этом меня, это вы тоже понимаете, мистер Дуглас?       Лучше уж молчите о том, что вы там понимаете!..       — Хорошо, — глухо говорю я, завершая долгую напряжённую паузу. — А теперь послушайте, как я воспринимаю свои полномочия, мистер Дуглас. Нет, не перебивайте, выслушайте до конца! Иначе, клянусь вам, мой Патронус уйдёт в Аврорат немедленно. "Любые действия" — это значит, любые действия. Даже если мне вздумается взять его под руку, посадить на паром, на метлу, на чёрта рогатого... и увезти из вверенного вам учреждения к мордредовой бабушке. Вы понимаете? Хорошо. Если я войду в камеру и найду его искалеченным, больным, без сознания... словом, не способным говорить и адекватно воспринимать действительность — я вылечу его как сумею, наплевав с Астрономической Башни на все ваши изуверские предписания. Если он ослабел от голода, что неудивительно при питании заключённых раз в день — да-да, мне и это известно — я накормлю его из собственных рук! Потому что он мне нужен. Понимаете? Потому что он единственный, кто может помочь мне. Потому что... потому что я человек... потому что я упрямый грифф... потому что я ЗНАЮ, что такое смерть близких знакомых и любимых людей. Потому что мой лучший друг просидел здесь двенадцать чёртовых лет по сфабрикованному обвинению без следствия и суда. Вы знали Сириуса Блэка, мистер Дуглас? Вижу, что знали. Я знал его лучше... и всё-таки ошибся. А вы? Вы знаете Люциуса Малфоя? Что вы вообще знаете о безвыходных положениях? А я всё же немного знаю о вторых и третьих шансах... Потому что я Ремус Люпин. Ремус Люпин... оборотень! Альбус Дамблдор, директор Хогвартса, гриффиндорец, дал мне первый шанс. Моя покойная жена, Нимфадора Тонкс, аврор, хаффлпаффка — второй. Люциус Малфой, Пожиратель Смерти, слизеринец, способен предоставить мне третий... я не отступлю, мистер Дуглас, не думайте. Я не отступил в Финальной Битве, и тем более не отступлю сейчас. Вы всё поняли? Или мне что-нибудь повторить?       Замолкаю. С удивлением обнаруживаю, что дрожу всем телом, словно перед трансформацией. Не могу поверить, что только что пламенно отстаивал интересы своего соперника... врага... возможного союзника... любовника моего любимого... В коленях предательская слабость — я со вчерашнего вечера ничего не ел. Было некогда, да от волнения и не хотелось. Зато теперь... Сесть бы... Скашиваю глаза на коварное кресло — нет, не буду! А то потом не выберусь из его гостеприимных объятий...       По кабинету медленно плывёт острый, щекочущий ноздри аромат. Притягательный и ненавистный. Дуглас, глубоко дыша, вжимается в спинку кресла, полагает, что я не замечу, как он испуган. Видно, ему никогда не приходилось встречаться с оборотнями, коль скоро он не знает, что нас не обманешь показной безмятежностью — кровавый запах страха выдаст с головой.       — Да не бойтесь вы меня так! — махнув рукой на этикет, заявляю я. — Полнолуние ещё не скоро. Но я отвечаю за каждое сказанное мной слово, и я настаиваю на буквальном исполнении каждого пункта моих полномочий. От вас зависит, ограничусь ли я несколькими визитами или же буду мотаться сюда до самого критического дня.       — Но... э-э-э... мистер Люпин, — извиняющимся тоном сообщает Дуглас, — Возможно, состояние здоровья эм-мистера Малфоя вас не слишком удовлетворит... Его... как бы это сказать... регулярно вызывают на допросы!       Ну конечно, кто бы сомневался! Разумеется, Малфоя допрашивают следователи из Аврората! Допрашивают со всей полновесной строгостью, а в следственном отделе крутятся отнюдь не ангелы. Что если они уже успели серьёзно покалечить Люциуса? Тогда гордый слизеринский лорд может отказаться помогать мне из каких-нибудь чистокровных принципов... Или нет... Северусу он обязан душой своего сына. И он знает, что я тоже люблю...       Впрочем, что толку гадать!       — Проводите меня к нему! — я решительно подхожу к столу и небрежно сую в карман пергамент-полномочие.       Через четверть часа я, сопровождаемый смотрителем, толстым неопрятным бородачом, непрерывно закидывающим в рот "Берти Боттс", быстро иду по чудовищно длинным коридорам в самую глубину параллельной Вселенной.       Неожиданно он замедляет шаг, оборачивается и, наклонившись ко мне, шепчет на ухо:       — Слышь, а чего ты не хочешь в допросной посидеть пока? Мы бы тебе этого лорда через десять минут представили по всей форме... уже готового к употреблению! А?       Я только молча смотрю на его равномерно двигающуюся челюсть и пытаюсь не думать, какими способами "они" собираются "готовить" Люциуса "к употреблению". Равно как и стараюсь не прикидывать угол возможного хука в эту бородатую воронку для "Берти Боттс", чтобы в неё провалились сразу все зубы...       Но смотритель и не собирается затыкаться, словно нарочно испытывая моё и так уже порядком истощившееся терпение.       — Слышь, — не дождавшись моей реакции, продолжает он через минуту, — ты квиддич любишь?       Квиддич?! А квиддич-то каким боком тут затесался? У них здесь что — своя команда имеется? Какие-нибудь "Непобедимые Дементоры"... Легко быть непобедимым, когда никому на фиг не сдалось тебя побеждать!       На всякий случай киваю. Уж лучше говорить про квиддич, чем...       — Вот! — обрадованно крякает любитель спорта. — Тогда это прям для тебя! Лорд-то наш, оказывается, за две команды сразу играть может, хе-хе! В одной команде загонщиком, а в другой ловцом!..       Меня начинает мутить. Резко останавливаюсь.       — И что ты мне предлагаешь — сыграть за одну из команд? Не боишься, что все снитчи переловим? Что если я игрок-профессионал?       — Иди ты! — надзиратель изумлённо округляет глаза. — А так вроде не похож... Так вот зачем тебе лорд так понадобился!       — Именно, приятель! — я стискиваю зубы. — И мне, понимаешь ли, уже невтерпёж, так что давай-ка поторопись! И не вздумай подглядывать, а то словишь от меня такое Непростительное, что Круциатус покажется щекоткой!       Больше я от него не слышу ни слова, только полуиспуганное сопение. Лишь когда мы подходим к нужной камере, любитель квиддича неразборчиво бормочет что-то вроде: "Здесь погодь..." Я послушно стою в коридоре ярдах в пяти от двери и слышу, как он лязгает замком (Боги, неужели здесь двери запираются обычными маггловскими ключами?), как шаркает по полу вглубь камеры, непонятно возится там; разбираю слова: "Слышь, лорд, вставай! К тебе тут гости пришли!.. Да вставай, скотина, встречай своего любовничка!" И мне навстречу неожиданно рвётся громкий, полный страстной надежды и бешеной радости крик Люциуса:       — Северус!!! Живой! Спасибо Создателю, живой! Да пусти же!.. — и обрывается страшным коротким хрипом.       Одним прыжком я оказываюсь у двери, как раз чтобы увидеть, как оглушённый Ступефаем Малфой медленно оседает на пол, а смотритель не делает даже попытки удержать его от падения. Я еле успеваю подхватить своего "любовника" под мышки и бережно опустить на низкий топчан, замечаю, что лорд перед тем, как потерять сознание, узнал меня, и разочарование в его гаснущих глазах ударяет неожиданно больно.       — Вот же твари эти чистокровные! — громко и обиженно сетует надзиратель. — Нет, нельзя с ними по-хорошему! Видал, как рванул? Всегда надо ухо востро держать! Давай я, может, всё же покараулю?       Я резко оборачиваюсь к нему и бешено выдыхаю:       — А я тоже чистокровный! Чистокровный оборотень! Так что мы на равных с Малфоем. А ты пошёл вон отсюда... и помни, что я сказал насчёт проклятия!       Через мгновение бородача уже нет в камере. Я осторожно устраиваю Люциуса поудобней на жёстком топчане, рассматриваю исхудавшее нервное лицо, подёрнутое, словно инеем, белой щетиной, длинные тёмные ресницы, печально и даже в обмороке надменно сжатые губы, провожу зачем-то пальцем по линии тонкой брови... Переносица распухла, похоже, сломан нос... Перебираю спутанные посеревшие пряди когда-то платиновых волос. Машинально произношу бреющее и исцеляющее заклинания — лорд со щетиной на лице — не лорд. Как и со сломанным носом.       Вот теперь можно приводить в чувство.       — Эннервейт!       Люциус вздрагивает всем телом, распахивает кажущиеся огромными на осунувшемся лице серые глаза, и я невольно ахаю — он сейчас красив невероятной, прозрачной, почти непростительной красотой. Взгляд его останавливается на мне, бледные губы чуть шевелятся:       — Люпин... Золотые, не чёрные... Северус... Значит, это правда...       Он снова крепко закрывает глаза, и по вискам сбегают две блестящие дорожки. Молчит.       Я не выдерживаю — с меня на сегодня хватит потрясений с лихвой! Рывком поднимаю беззвучно плачущего лорда Малфоя, прижимаю его к себе, крепко обняв за худые, но всё ещё широкие плечи, и шепчу, зарываясь мокрым лицом в длинные свалявшиеся волосы:       — Не смей плакать, Люц! Мы найдём его. Мы будем искать вместе!