Чужеродный элемент

      Я не знаю, как полагается утешать лордов. Но я хорошо представляю себе, чем можно успокоить человека, впавшего в отчаяние. А то, что Малфой впал в отчаяние, мне ясно, как день — иначе он ни за что не позволил бы себе по-детски всхлипывать в плечо своему врагу... Поглаживаю его по спине, бормочу в ухо что-то несвязное, банальное, прошу успокоиться, обещаю, что всё будет хорошо (Мерлин мой, что у него будет хорошо?!), кажется, даже целую куда-то в шею...       — Люпин... — разбираю наконец сквозь невнятное сипение сдерживаемых слёз. — Люпин... Ты сказал...       Мягко отстраняюсь, держа его за плечи, заглядываю в лицо. Он так и не открыл глаз, сидит, зажмурившись и упорно опуская голову, видимо, стыдясь своей слабости. Мне тоже неловко видеть его таким; честно говоря, я бы предпочёл надменно поднятую голову и высокомерный взгляд из-под полуприкрытых век... Что ты там думал, Ремус, стоя у ворот и собираясь с духом, чтобы войти? Хотел видеть лорда Малфоя у своих ног? Вот пожалуйста, получи и распишись!..       — Люциус, — тихо говорю я, приподнимая его подбородок ладонью. — Посмотри на меня. Пожалуйста.       Он послушно открывает глаза, они сияют и переливаются в свете факела расплавленной ртутью, но я хорошо понимаю, что это лишь из-за стоящих в них слёз. Малфой смотрит на меня несколько мгновений, затем смаргивает слёзы и зачем-то резко дёргает головой, то ли по привычке откидывая назад гриву волос, то ли желая стряхнуть со щёк солёную влагу.       — Ты сказал, что...       — Я помню, что я сказал. Мы найдём его. Ты это хотел услышать?       Ресницы его вздрагивают, он неслышно вздыхает, а потом... потом берёт моё лицо в ладони и вдруг целует в нос.       — Спасибо.       От неожиданности я чуть не вскакиваю с топчана, только в последний момент удерживая себя на месте.       — Ты не знал?       Люциус качает головой, не отводя от меня тоскливого взгляда.       — Мне никто не говорил ни слова. Только спрашивали...       Как его спрашивали, я догадываюсь, но благоразумно молчу. Под моей ладонью на его плече явственно ощущается опухоль — ушиб и вывих. О других результатах допросов могу лишь подозревать...       — Я не хочу давать тебе ложную надежду, Люц, но... Никто не видел его мёртвым... И живым тоже, — тороплюсь я добавить, видя, что он готов кричать от радости. — Он просто исчез... И я...       — Не надо, я понял, — хрипло перебивает он. — Ты пришёл сюда, чтобы узнать, где он может быть.       Он отнимает руки от моего лица и пытается встать на ноги. Я, сидящий на краю топчана, мешаю ему, он не знает, куда девать ноги — то ли перекинуть их через меня, то ли передвинуться за моей спиной. Двигаться ему явно некомфортно; внезапно обострившимся волчьим чутьём я физически ощущаю исходящую от него удушающую боль.       — Не вставай, тебе же больно! — вырывается у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык.       Он подтягивает колени к груди, втягивая в себя воздух мелкими вдохами.       — Почему это должно тебя волновать? Твоим коллегам это даже нравится...       Я вздыхаю и осторожно беру его за кисть руки. Она ледяная, как у покойника, и такая странно хрупкая в моих пальцах, будто Малфой внезапно превратился в ребёнка. И, как ребёнку, я согреваю её, поднося к своим губам.       — Я не аврор, Люциус. И уж конечно, мне это не нравится. Я... не наслаждаюсь страданиями других.       Малфой не делает попыток вырвать руку из моих ладоней, просто озадаченно наблюдает. Усмехается при последних словах:       — Хороший намёк, Люпин! Может, тебя это удивит, но я тоже.       — Тогда зачем... — осекаюсь, не договорив. — Впрочем, это не моё дело. У тебя вполне могли быть свои причины.       — Вот именно, — кивает он. — Как ты всё умеешь верно понять!       Улыбка на его залитом слезами лице выглядит странно. Мы молча рассматриваем друг друга. Как-никак, у нас никогда не было поводов для долгих разговоров, и уж тем более для близкого знакомства. И мне уже не хочется спрашивать себя, что нашёл в нём Северус кроме редкой красоты и врождённого аристократизма.       — Так что ты хотел узнать, чего я ещё не говорил твоим... аврорам? Они уже давно вытрясли из меня все признания, какие им хотелось и не хотелось... Или им хочется ещё каких-то подробностей, раз решили прислать тебя?       — Меня никто не присылал, Люц, и ты это знаешь. Как знаешь и то, что нам на самом деле нужно.       — А что тебе нужно? — он ложится на спину и устремляет взгляд в потолок. — Только скажи, и я сделаю. ВСЁ сделаю, понимаешь? Но если это будет касаться лишь меня лично. Хочешь, Люпин? — он мечтательно улыбается неровным камням.       — И? Что ты просишь взамен? Только не требуй, чтобы я тебя освободил — я не в силах этого сделать.       Люциус смеётся тихим, волнующим смехом, зрачки его расширяются, делая взгляд почти безумным.       — Ты всегда был так восхитительно честен, Луни! Оговорка на оговорку, надо же! Ты так во мне уверен?       — Я уверен в твоём отношении к Северусу, — тихо говорю я.       Он выдёргивает свою руку из моих, яростно прикусывает пальцы.       — Это уже далеко не новость. Ты всё видел и слышал, — голос его глухой и безнадёжный.       — Я это понял ещё двадцать лет назад.       — Двадцать два, если быть точным. А в какой именно момент?       — Когда Сириус в Большом зале устроил скандал, помнишь?       Он только усмехается.       — Ты просил меня тогда не говорить...       — Я просил?! — вскрикивает он. — Ты большой мастер сглаживать острые углы! Я сказал тебе, что это не в твоих интересах, помнишь?! И только! Всё остальное ты придумал сам. Я просил... Я не умел тогда просить никого. Никого, кроме...       — Северуса, — договариваю я. — Его, как я догадался, ты просил...       Малфой сглатывает. И кивает:       — И не просто. Я умолял его... снизойти до меня. И если ты сейчас засмеёшься...       Я не смеюсь. Я молчу. Как вышло, что мы в какой-то момент поменялись ролями?       — А твои счастливые глаза я тогда тоже придумал? — говорю наконец. — Вот это меня и убедило. Ты же всё тоже понимал про меня.       — Ну-ну... А сейчас...       — Не только сейчас. Мы всегда были с тобой в одной лодке, Люц. Но гребли в разные стороны.       Люциус снова хмыкает:       — Ну и ассоциации у тебя, оборотень! Сравнить Сева с лодкой!..       — Не передёргивай.       Повисает долгая пауза. Малфой серьёзно смотрит мне в глаза, зрачки то сужаются, то расширяются в такт дыханию. Я понимаю, в чём дело и, к счастью, в силах помочь.       — Сними рубашку.       Он удивлённо вздёргивает брови.       — Что, прости?..       — Не расслышал? Сними рубашку, я посмотрю твоё плечо. И рёбра заодно. Не могу видеть, как ты корчишься, я, знаешь ли, чувствительный.       Улыбается криво и неловко, начинает медленно расстёгивать рубашку.       — Я, вообще-то, предпочитаю, чтобы это делал кто-нибудь другой, да и с иной целью, но...       Я обрываю его:       — О своих предпочтениях расскажешь мне в следующий раз. Представь, что я колдомедик...       — Мог бы и не озвучивать свои убогие фантазии... — ворчит он, неохотно стягивая с распухшего плеча рукав. — Ну, смотри. Любопытно, что ты сможешь тут сделать... без зелий Сева...       Осматриваю вывих. Да, он, видимо, пытался вправить его сам, но одной рукой самому себе сделать это весьма сложно. А сильный ушиб довершил дело. Впрочем... это поправимо, хоть и придётся ему потерпеть.       Перевожу взгляд ниже, на рёбра. Тут дело обстоит гораздо хуже, без Костероста не обойтись. Вся грудь и бока представляют собой сплошной багрово-синий кровоподтёк, хорошо, если это только трещины... Похоже, его били ногами. Но зачем, Мерлин мой, зачем?! Неужели он сопротивлялся Веритасеруму? Или напал на кого-то из следователей? Нет, Кингсли не умолчал бы об этом, он ведь сказал, что с Люциусом нет хлопот. Значит...       — Они так развлекались? — хмуро спрашиваю я, кончиком пальца проводя по синякам.       — А что тебя так удивляет?! — внезапно огрызается он. — Только не говори, что не знал ничего о развлечениях авроров... и твоих друзей-Мародёров! После их забав Северусу было гораздо хуже, чем мне сейчас. Хоть тогда он был совершенно ни в чём не виноват, кроме того, что имел несчастье нравиться мне больше Сириуса Блэка... мир его праху!       Что?! Это что-то новое... при чём здесь Северус? И Мародёры? Я замираю, держа ладони на груди Люциуса и вопросительно глядя ему в лицо. Чего я не знал о своих друзьях? Или Малфой выдумывает?!       — Так ты и в самом деле не в курсе? — упавшим голосом уточняет Люциус. — Северус ничего тебе не говорил?       — О чём? — горло у меня перехватывает в предчувствии ещё какого-то неучтённого сюрприза.       Он молча отводит глаза, по-мальчишечьи закусывая губы.       — Ну?! — не выдерживаю я. — Говори, если уж заикнулся!       — Мерлин мой, — бормочет он, отворачиваясь, — как же он тебя берёг! Даже тогда!       — Когда?       До меня вдруг запоздало доходит — Малфой ревнует! Поверить не могу — мне всегда казалось, что подобные ему люди считают ревность чем-то недостойным их. Но тем не менее — человек, сидящий сейчас передо мной, так откровенно несчастен тем, что тогдашний Северус скрыл от тогдашнего меня какой-то болезненный эпизод из своей жизни, не желая расстраивать, что меня снова тянет погладить его по волосам и успокоить. Сказать что-то вроде "Он сделал это не из любви, а потому что ему на меня было просто наплевать"... Вместо этого я упрямо поворачиваю к себе его лицо и повторяю:       — О чём ты? Когда это случилось? Я не отстану, Люц, говори!       — На каникулах, после вашего пятого курса, — глухо отвечает он наконец. — Я послал ему письмо — он не ответил. Тогда я пришёл к нему сам... и он лежал дома полумёртвый от побоев. Его нашли на улице неподалёку от маггловских рабочих кварталов, избитого до полусмерти. Отец его запретил вызывать врача и авро... тьфу, полицию, а мать была настолько глупа, что послушалась. Лечила его настойками трав, на большее она уже была не способна... Если бы ты его видел, Люпин... ах, если бы... У него было сломано, по-моему, всё, что могло быть сломано, вплоть до позвоночника, а лицо... я узнал его только по волосам!       — Откуда ты знаешь, что это были Мародёры? Он тебе сказал? — взволнованно перебиваю я.       Люциус озлобленно скалится мне в лицо:       — Если хочешь знать — нет! Он вообще говорить не мог! Но неужели ты считаешь меня идиотом, не способным понять, кто настолько ненавидел Сева, чтобы сотворить с ним такое! Но признался он в том, кто избил его, только через четыре года. Мог не говорить — я и так знал...       Он тяжело переводит дух и невольно кривится от боли. Вполголоса бормочет:       — Я тогда чуть Аваду не кинул в его папашу... впервые в жизни! Впервые в жизни мне захотелось убить. Проклятый маггл — что хотите, можете мне петь о том, какие они замечательные, но ни один... ни один чистокровный маг не поступит так с родной кровью!       — Странно, — едко замечаю я. — Сириус не раз рассказывал, что его матушка отнюдь не гнушалась накладывать Круциатусы и на него, и на Регулуса, когда они чем-то вызывали её недовольство.       — Блэки! — Малфой пожимает здоровым плечом. — Среди чистокровных это скорее исключение, чем правило... И потом, это совершенно другое дело, когда родители сами наказывают своих отпрысков за проступки! Это их право и их обязанность. И методы тоже у каждого свои. Но попробовал бы сделать что-то подобное кто-либо другой — и я уверен, что Вальбурга не стала бы стесняться в выборе проклятий для обидчика! Кровь — не вода! Бросить своего ребёнка на растерзание кому-то постороннему, не позволить родной матери лечить его, даже не вызвать маггловского врача, если уж так боишься колдовства, не заявить в полицию — это стоит Непростительного! Даже не пытайся спорить, Люпин!       Я и не пытаюсь. Более того, я в глубине души согласен с ним. Если бы я узнал об этом тогда... Мерлин и Моргана, а ведь это сделали мои лучшие друзья, за каждого из которых я готов был жизнь отдать! Они могли... нет, они СМОГЛИ и СДЕЛАЛИ это! Втроём на одного... Не верится.       Не верится? А верилось, когда почти полгода спустя Сириус хитростью заманил Северуса в полнолуние в Визжащую Хижину и хладнокровно использовал меня, одного из своих лучших друзей, как орудие убийства? Если бы не Джеймс... Но и тот испугался отнюдь не за жизнь Снейпа, а за то, что мы все можем угодить в Азкабан, да и директору не поздоровится. Как-никак, это не игрушки — разрешить оборотню учиться вместе с обычными детьми! Я был опасен даже для самого себя — Дамблдор так хранил тайну, что не сказал о ней профессору Слагхорну, и никто не варил мне Ликантропного зелья. После каждого полнолуния приходилось по два-три дня восстанавливаться в Больничном крыле, благо хотя бы мадам Помфри была в курсе происходящего. Распластанный на койке, обессиленный, я молча считал шрамы и молил всех богов, чтобы удалось скрыть их в общем душе. Позже, когда я стал старостой, эта проблема решилась сама собой — у старост была отдельная ванная, а у старост школы (в частности, у Люциуса) — личная ванная в отдельной комнате...       Да. И пахло там сандалом, лимоном... и полынью...       Что ж со мной такое?! Неужели теперь ревную я? А я имею на это право?!       Я так старался быть таким, как все! Я так стремился доказать, что я ценю нашу дружбу... что отвергал собственные чувства... предавая себя, предавая его... Я трус, я никогда не мог возражать уверенной напористости Джеймса, жадной чувственной страстности Сириуса, усыпляюще-ласковой льстивости Питера; я боялся потерять их всех, не будучи уверен в том, что если я признаюсь Северусу в желании быть с ним, он не отвергнет меня, не посмеётся надо мной... а пути назад уже не будет. Ведь я уже один раз оставил его ради них...

***

Давным-давно, в Хогвартс-экспрессе...       Оглушённый новизной ощущений, пьяный от счастья, бродя по вагонам поезда, везущего меня к новой жизни, я наткнулся на полупустое купе, в котором сидел худенький черноволосый мальчик в дешёвой чёрной мантии. Он поднял глаза от лежащей у него на коленях книги и вопросительно уставился на меня. Чуть насторожённый тёмный взгляд, бледное лицо, тонкие запястья, трогательно выглядывающие из рукавов — всё это вмиг расположило меня к нему, звериная ипостась почуяла родственную душу. Я улыбнулся ему и ощутил, что он расслабился, хотя и остался серьёзен.       — Чего тебе? — вполголоса спросил он, впрочем, вполне дружелюбно.       — Привет, — смущённо поздоровался я. — Можно к тебе присоединиться? Не помешаю?       Мгновение он смотрел на меня, как бы не веря, что у него спрашивают разрешения сесть на свободное место, потом с деланым равнодушием пожал плечами:       — Пожалуйста... если хочешь.       Я осторожно присел на скамейку напротив. Мальчик снова склонил голову над книгой, но время от времени я ловил на себе его острые короткие взгляды из-под свисающих на лицо волос. Наверное, ему удобна была такая причёска — она позволяла наблюдать за происходящим, не привлекая лишнего внимания. Чемодан мешал мне, я никак не мог придумать, куда его деть, да и висящая на плече сумка упиралась в бок, комкая отглаженную мантию.       — Ты так и собираешься сидеть в обнимку с вещами до самого Хогвартса? — мальчик закрыл книгу и улыбнулся уголком тонкого рта.       — Н-нет, то есть... — я окончательно стушевался под слегка насмешливым взглядом больших чёрных глаз. — Я... не знаю...       — Вещи можно задвинуть под полку, или наверх закинуть, — он указал на багажную полочку под потолком. — Вытащи только из сумки то, что тебе понадобится — надеюсь, ты не намерен провести восемь часов, разглядывая меня или тупо таращась в окно? Всё равно там нет ничего интересного.       — Там высоко! — я тоже посмотрел на верхнюю полку. — Я не достану...       — Ну, а палочка тебе на что? — моя нерешительность его явно забавляла. — Маг ты или не маг? Или не умеешь? Смотри! — он вытащил чёрную с серебряной отделкой палочку. — Это легко. Вингардиум Левиоса!..       Мой тяжёлый чемодан плавно взмыл под потолок и опустился на багажную полку, рядом с изрядно ободранным баулом, видимо, принадлежащим незнакомцу. Я восхищённо вздохнул:       — Здорово! Но как же ты... нам же пока не разрешается колдовать!       Он небрежно дёрнул плечом.       — А кому от этого плохо? Если можешь, то делай. Я колдую уже больше месяца, с тех самых пор, как купил палочку, и ни разу не прокололся.       — Прокололся?       — Ну да... Я просто отхожу от дома подальше, чтобы магию не могли засечь в Министерстве, и тренируюсь. Главное, чтобы поблизости не было магглов, а то не оберёшься крику. И маму тогда оштрафуют...       — А... твой отец?..       Я сразу же пожалел о своей бестактности, потому что огонёк, сияющий в чёрных глазах, погас, а черты бледного угловатого личика упрямо заострились.       — Мой отец — маггл, — сухо произнёс мальчик, опуская палочку. — Я полукровка, чтоб ты знал. Волшебница в нашей семье только мама. И я.       — А-а... — я не знал, что полагается говорить в подобных случаях. — Прости, если тебе неприятно об этом... Кстати, мы ещё не познакомились... Меня зовут Ремус. Ремус Люпин. А тебя?       — Северус Снейп, — напряжённо расправленные худенькие плечи слегка опустились. Видно было, что ему хочется по-взрослому пожать мне руку, но он не решается сделать это первым.       Он нравился мне всё больше и больше, и я охотно протянул ему раскрытую ладонь. Глаза его снова засияли, крепкие холодные пальцы сжали мою руку. Мы сели рядом на скамейке, уже откровенно рассматривая друг друга. От него пахло ягодным пирогом, и почему-то морем, хотя я никогда в жизни моря не видел и не мог знать, чем оно пахнет... и ещё чем-то неуловимым, таинственным, я бы даже сказал, опасным. Позже я понял, что это был запах старинных книг... Возможный друг, родственная душа...       — Тебе хочется учиться в Хогвартсе? — спросил я, глядя на то, как он привычным и бережным жестом убирает палочку в чехол на поясе.       — Ещё бы! Мне мама столько о нём рассказывала! Это, наверное, самое лучшее место на земле! Ну, по крайней мере, в Британии, — поправился он. — Когда мне прислали сову оттуда... она была так рада, будто это ей предстояло туда ехать! А тебе? Тебе хочется?       — Конечно! Я даже не думал, что мне пришлют приглашение, но вот...       — Почему не думал? Разве ты сквиб? Я не чувствую, что ты слабый волшебник.       Я замялся — мне ни в коем случае нельзя было выдавать свою тайну, если я хотел учиться в Хогвартсе. А я не просто хотел — я страстно мечтал об этом, именно лишь мечтал... ибо знал, что с моим проклятием дорога к хорошему образованию мне закрыта. Письмо Дамблдора было просто невероятным везением, счастливой звездой, свалившейся с неба прямо мне в руки! Я никак не мог его подвести.       Северус всмотрелся в моё лицо и кивнул:       — Ладно. У каждого свои секреты, не так ли? Обещаю больше не спрашивать.       Я облегчённо улыбнулся. Как хорошо, когда тебя понимают! Он искоса взглянул на меня и неожиданно лукаво добавил:       — Но это не значит, что я не буду пытаться узнать их самостоятельно! Информация никогда не бывает лишней! — он многозначительно поднял вверх тонкий палец. Я невольно поёжился.       — Ты шутишь, конечно?..       — Конечно, — он вздохнул. — Но только отчасти. Я хочу знать... всё знать, понимаешь? Любыми способами! Это же так интересно! И полезно, не находишь?       Дождавшись моего нерешительного кивка, Северус взял в руки отложенную было книгу и раскрыл её.       — Вот смотри!.. Это "Основы Трансфигурации", — пояснил он, предупреждая мой незаданный вопрос. — Тут рассказывается, как превратить спичку в иголку. Это понятно, и полезность этого знания нельзя оспорить. Но вот... — он быстро пролистал страницы, ища нужное место. — Вот тут... "Как превратить ежа в подушечку для иголок" — знание и умение, мне непонятное!       — Хм... И что здесь тебе непонятно? Умение как умение... Нас будут этому учить, и ты поймёшь как... — Я понимаю, КАК! — нетерпеливо перебил он. — Я не понимаю, ЗАЧЕМ!       — Что "зачем"?       — Ну... ЗАЧЕМ нужно превращать ежа в подушку?! Значит, если мне взбредёт в голову воткнуть во что-нибудь иголку, я должен пойти в лес, поймать там ёжика, притащить его домой и превратить в игольницу? Не слишком ли много усилий нужно потратить ради какой-то иголки? И зачем, наконец, мучить ежа? Когда я спокойно могу воткнуть иголку в тот же дверной косяк без всякого волшебства?! Мне непонятно.       Я растерянно пожал плечами. Такая сторона вопроса никогда не приходила мне в голову. Я особенно не задумывался, чему нас будут учить, меня радовал уже сам факт, что учить будут.       — Думаю, что лучше всего будет спросить об этом у учителя... Если тебе что-то непонятно, то нужно спрашивать взрослых. Они всегда объяснят, что к чему.       — Не всегда... — Северус заметно помрачнел. — Лили говорит...       — Эээ! Что я там говорю?! — воскликнул чей-то звонкий голос из-за двери, и она открылась, явив нам нечто ослепительное, золотисто-рыжее, как зимняя шкурка лисицы, зелёное, как листья подо льдом, и одновременно согревающее, как жар камина в холодный день. В купе проскользнула девочка одних с нами лет, таща за собой какие-то рюкзачки, чемоданы и клетку с тёмно-рыжей небольшой совой.       — Лили! — Северус сорвался с места, помогая ей внести в купе багаж. — Наконец-то! — Книга с его колен соскользнула на пол, я машинально поднял её и тихонько положил на стол. Девочка уселась на скамейку напротив и, сияя яркими зелёными глазами, смело протянула мне руку.       — Привет! Не помешала? Я — Лили Эванс. Мы друзья с... с этим вот невежей, который даже не познакомил нас! — она беззлобно засмеялась, ласково касаясь плеча Северуса. Тот поймал и на секунду сжал её маленькую ладошку. За какой-нибудь миг он преобразился до неузнаваемости. Нет, он не стал красивее или значительнее, но теперь весь как будто светился изнутри... Он смотрел на свою подругу так, как люди смотрят на солнце — осторожно, прикрывая глаза ресницами, чтоб не ослепнуть. Даже голос его изменился, когда он проворчал:       — Если бы ты ещё дала мне хоть слово сказать... болтушка! Как всегда, спешишь с выводами!       — А ты, как всегда, обдумываешь каждый шаг!       — И подбираю за тобой твои огрехи!       — Ладно-ладно! Тебе только позволь — и ты будешь меня водить на детских вожжах, как младенца!       — То-то самостоятельно ты искала меня в поезде целый час!       — Но ведь нашла! — она снова рассмеялась, и обратилась ко мне. — Так как же, всё-таки, тебя зовут? Не обращай внимания на нас с Севом, мы всегда спорим, таким уж он уродился, ничего не принимает на веру!       — Бла-бла-бла! — передразнил Северус, левитируя её чемодан на верхнюю полку. — Человек видит тебя впервые в жизни, а ты уже готова выболтать всю свою жизнь от рождения до сего дня! И не смотришь на то, интересно ему это или нет.       — Ну почему — мне интересно!.. — вежливо вставил я. Девочка казалась мне кем-то вроде солнечной летней феи, заскочившей в мир людей случайно, из весёлого любопытства. Было даже немного странно, что Северус вот так запросто болтает с ней, и даже спорит! — Я... м-м-м... меня зовут Ремус Люпин. Мне очень приятно с тобой познакомиться...       Моя попытка соблюсти этикет не осталась незамеченной. Лили вскочила с места и сделала шутливый реверанс, снова протягивая мне руку.       — Лили Эванс, с вашего позволения, сэр! Какие вы все церемонные! И как вам только не скучно соблюдать столько правил, выдуманных непонятно для чего! Просто познакомиться, по-моему, куда веселее! Ведь мы же всё равно будем друзьями, раз нам предстоит учиться всем вместе!       — Тебе придётся привыкать к соблюдению правил, Лили, — серьёзно заметил Северус, вновь усаживаясь на место. — Там, куда мы едем, это просто необходимо, и не только потому, что магия не терпит шуток, а и ещё потому, что в Хогвартсе учатся дети из многих старинных родов. Они очень знатные и страшно этим гордятся. И воспитывали их в старинных магических традициях. Если ты будешь лезть к ним так же бесцеремонно, можешь нарваться на неприятности. Особенно, если мы попадём в Слизерин.       — Ох, опять ты со своими рассказками про четыре факультета! Чем твой Слизерин лучше остальных?       — Так-так! И кто это тут хочет в Слизерин?! — дверь купе снова распахнулась, и на пороге появился ещё один мальчик, невысокий и крепкий, с тёмными, непокорно торчащими в разные стороны волосами. — Да если бы меня распределили в этот гадючник, я бы сразу ушёл из школы! Кому уютно в змеином гнезде? Может, тебе? — смеющиеся карие глаза остановили свой взгляд на Лили.       Непонятно как, Северус оказался между вошедшим незнакомцем и своей подругой.       — Вероятно, тому, кто умеет думать и любит учиться, — сказал он тихо, но голос его, казалось, звенел от напряжения. — Но ты не бойся, к тебе это не относится.       — Северус! — воскликнула Лили укоризненно. — Не задирайся, пожалуйста!       — Я задираюсь?! — обиженно обернулся он к ней. — Значит, это я подслушивал под дверью чужие разговоры, а потом ворвался в купе с оскорблениями?       — Ого, слова-то какие?! И кого же я оскорбил? Я назвал змей змеями, вот и всё. Скажи, Сириус! — обратился растрёпанный мальчик ко второму, вошедшему вслед за ним. Тот был чуть повыше ростом и одет очень хорошо, но с вызывающей небрежностью — новенькая нарядная мантия распахнута, ворот рубашки расстёгнут, чёрные кудри, элегантно зачёсанные назад, сбиты на сторону, открывая вдетую в правое ухо серебряную серьгу. Синевато-серые глаза блестели азартным любопытством.       — Точно! Лучшего названия для них и не придумаешь, — отозвался тот, кого назвали Сириусом, покровительственно кладя руку на Северусу на плечо.       Возмущённо фыркнув, Снейп стряхнул чужую ладонь.       — Моя мама там училась! — прошипел он тихо и зло.       — Ну и что, думаешь, тебе одному так не повезло с родителями? У меня на Слизерине учились все родственники, вплоть до прабабушек и прадедушек с обеих сторон! Но это не мешает мне называть вещи своими именами. Змеи — они и есть змеи.       — И тебя, достойное их порождение, как я вижу, тоже не минует чаша сия!       — Ну нет! — Сириус расхохотался. — Надеюсь нарушить эту семейную традицию! Мне гораздо больше нравятся львы, чем змеи, по крайней мере, они не жалят исподтишка, а атакуют открыто!       — Змея нападёт, только если ты на неё наступишь. А львы охотятся из засады, жаль, что ты этого не знал. И слишком часто промахиваются, потому что голова у них предназначена для гривы, а не для мозгов!       — О! Обожаю наступать змеям на хвосты! А мозгов у меня достаточно, чтобы не промахнуться мимо твоего носа!       — Мальчики! Северус! Прекратите немедленно ссориться! — Лили решительно вскочила на ноги и вцепилась Снейпу в руку, которой он было уже схватился за палочку. — Не надо, Сев, пойдём лучше поищем другое купе!       — Почему мы должны уходить? Мы первые заняли его! — тот не отступал ни на шаг, норовя оттеснить Лили к себе за спину.       — Потому что там, куда пришли львы, змеям не остаётся места! — пренебрежительно бросил лохматый мальчик, становясь рядом с Сириусом и сжимая кулаки.       Я сидел ни жив ни мёртв, держась за край сиденья и отодвинувшись к стенке. Мне хотелось встать рядом с Северусом, чтобы нас было, по крайней мере, двое против двоих. Лили я, как девочку, вообще не принимал в расчёт, а о своей силе оборотня в тот момент даже не помнил.       Зато хорошо помнил наставления отца — тот перед отъездом строго-настрого наказал мне ни в коем случае не ссориться ни с кем, и уж, конечно, не ввязываться в драки. Как можно меньше привлекать к себе внимания, ведь стоит родителям побитого мной мальчика пожаловаться в Попечительский совет — и с Хогвартсом, а, возможно, и со свободой можно попрощаться. И вот в первый же день, даже не начав учиться, я уже оказался перед выбором — между львом и змеёй!       Про меня между тем, видимо, просто забыли — Северус, бледный, как мел, сдерживал напор двух сосредоточенно сопящих мальчишек, почти втрое в общей сложности превосходящих его весом, и даже не пытался позвать на помощь. Лили, отчаявшись достучаться до благоразумия своего друга, решила проблему своим способом — крепко взяв его за плечи, с силой дёрнула в сторону. Пальцы Снейпа сорвались с косяка двери, за который он цеплялся мёртвой хваткой, и он отлетел на сиденье, плюхнувшись рядом с подругой. Глаза его горели сумасшедшим огнём, он весь взмок и тяжело дышал. Мальчишки по инерции проскочили внутрь купе и, хохоча, свалились под столик.       — Львы, змеи... не Хогвартс, а зоопарк! — выпалила Лили, вскакивая на ноги. — Поздравляю, теперь вы ещё и бараны!       Она мигом сдёрнула с верхней полки свои вещи и баул Северуса и выскочила в коридор, увлекая его за собой. Он слабо сопротивлялся, но схватка с двумя противниками сразу обессилила его, и ей легко удалось с ним справиться.       — Пока, Нюниус! — смеясь, крикнул им вслед взъерошенный мальчик.       — До встречи под Шляпой, девчатник! — вторил ему Сириус.       Шутливо толкаясь и то и дело фыркая от смеха, они стали подниматься с пола, и вдруг заметили меня, молча наблюдающего за ними. Мне не было страшно, мальчишки не казались злыми или опасными, просто это были... мальчишки, и их хвастливые выкрики скорее забавляли меня, чем злили. Меня вообще мало что могло тогда разозлить, и я не совсем понимал болезненную реакцию Северуса. Я спокойно разглядывал их, а они притихли, разглядывая меня.       — Мерлиновы штаны! — проговорил, наконец, Сириус, усевшись на полу и с небрежной грацией положив руки на согнутые и расставленные колени. — А это ещё что за зверь?..       Лохматый прыснул смехом и с размаху сел на скамейку, проводя по волосам растопыренной пятернёй. Мне тоже стало смешно.       — Я — Ремус Люпин, — в третий раз за последние полчаса представился я.       — Ух ты! Здорово! — восхитился синеглазый. — Шикарное имя — Римский Волк! Звучит!       — А ты что — знаешь латынь? — определённо, я всё больше и больше казался самому себе каким-то неотёсанным деревенщиной. Одиннадцатилетний Снейп уверенно и легко бросал заклинания, расхристанный аристократ (я просто-таки был убеждён, что это аристократ!) сходу переводил латынь, которую я сам только начинал осваивать... Какие ещё сюрпризы преподнесёт мне Хогвартс? И мучительное желание сравняться с ними, научиться тому, что, казалось, эти беспечные подростки знали уже с рождения, потому что им просто повезло родиться в знатных магических семьях, нахлынуло с новой силой.       — Латынь? Да нет, не то, чтобы очень, — легко признался Сириус, подтягиваясь на локтях и вползая на скамейку задом. — Нахватаешься, когда с утра до вечера кто-нибудь бормочет... А чтоб специально учить... оно мне надо?       — Всё равно придётся, — вздохнул крепыш. — Хотя бы для того, чтобы лицом в грязь перед змеями не ударить — они-то, я слышал, зубрят магию так, что от зубов отскакивает. И колдуны они не слабые... Ещё вроде бы какой-то Лорд у них объявился, так тот вообще словом горами ворочает.       — А! — отмахнулся аристократ. — Надоело уже, дома все уши прожужжали — Лорд то, Лорд сё!.. Наставляют, носом тычут — то будь достоин, то ты недостоин! Чистокровность, предатели Крови — кому это надо?! Я жить хочу, а не над кровью трястись, как мать с отцом! Помешались уже, кузины вон сумасшедшие... хотя нет, Нарси ещё ничего, а в Белле её чистая кровь совсем скисла от чистоты! Думал, в Хоге отдохну от всего этого, а потом вспомнил, что Белла там же, на Слизерине подвизается, и аж выть захотелось! Нет, дорога мне другая — назло семейке в Гриффиндор попрошусь!       — Как будто Шляпа тебя спросит! — усмехнулся лохматый.       — А что — думаешь, нет? Поспорим, Поттер? — Сириус вытянул смуглую руку и требовательно пошевелил пальцами. — Или кишка тонка? Спорим, я буду в Гриффиндоре?       — А спорим! — Поттер, как, оказывается, звали крепыша, сжал его ладонь и обратился ко мне: — Разбей, волчонок, будь свидетелем! Я ведь знаю, ты тоже наш!       — Откуда ты знаешь? — поинтересовался я, взмахом руки разбивая захват.       — Оттуда, что ты не сбежал вслед за этим Нюнчиком и его подружкой. Ты тоже из львиной породы, хоть и Волк. Ты — с нами! — уверенно закончил он.

***

      Джеймс Поттер оказался прав — я был с ними в течение долгих лет. И расстался не по своей воле — своей воли у меня так и не хватило. Но я так и не смог простить им Северуса... видимо, есть что-то, чего мы не можем простить даже лучшим друзьям.       Я смотрю теперь на Люциуса и вижу в его глазах ту же непримиримость, что и у Снейпа, когда я попытался вымолить у него прощение за своё слабоволие... за нежелание ввязываться в конфликт с друзьями. И опускаю взгляд — нет, я не имею права на ревность! Я снова уступаю.       — Ладно, — говорю грубовато, — не буду спорить. Мы поговорим об этом потом, если захочешь. А сейчас позволь, пожалуйста, мне сделать то, что тебе нужно. А нужно тебе сейчас избавиться от боли, иначе ты не сможешь собраться с мыслями и вспомнить как следует всё, что связано со... с Северусом. И... давай, ты не будешь возражать? Просто потерпи, хорошо?       Люциус надменно прикрывает веки.       — Хорошо. Правда, я что-то не заметил при тебе бутылочек с Костеростом, но кто я такой, чтобы критиковать? Не думай, что я откажусь от помощи — я не такой гордый, как Сев!       — У меня нет сейчас с собой Костероста, — сознаюсь я. — Не думал, что он понадобится.       — Ну, ты меня этим не удивил, — меланхолично отзывается он. — Когда это Гриффиндор думал о чём-нибудь кроме общего блага?       — Не начинай, — мой примирительный тон странным образом раздражает меня самого. — Лучше ляг и постарайся успокоиться.       Нет, целитель из меня всё же аховый...       Люциус ложится с насмешливой улыбкой на губах. Вернее, это ему кажется, что она насмешливая, на самом деле я вижу, что он с трудом удерживается от стонов, особенно когда я начинаю прощупывать сустав, чтобы определить масштабы травмы и понять, как следует вправлять кость.       Ага, кажется, понял...       Теперь всё зависит от того, сколько у Малфоя осталось сил. И, как ни странно, гордости.       — У тебя нет ничего, что бы ты мог зажать в зубах?       Он смотрит с недоумением.       — Я что — похож на лошадь, чтобы совать мне в зубы удила?       Дурацкий юмор.       — Это поможет тебе остаться в сознании и не кричать, — терпеливо объясняю я. — Ты ведь не хочешь, чтобы сюда сбежались все надзиратели, желающие послушать концерт в твоём исполнении?       Люциус гневно раздувает тонкие ноздри.       — Я. Не. Закричу. И не надо меня уговаривать, я не ребёнок, которого хотят напоить Противопростудным. Надо — значит, делай. В конце концов, брось заглушку на дверь и хоть наизнанку меня выворачивай, добрая душа!       Я вздыхаю и в самом деле накладываю на дверь камеры Муффлиато. Он тысячу раз прав, Люциус Малфой. Слишком многое из того, что мы собираемся обсуждать, даже если исключить "лечение", ни в коем разе не предназначено для чужих ушей. Подумав, я накладываю заглушающие также и на стены, и даже на окошко, хотя подслушать нас с этой стороны могут разве что мыши. Летучие.       Поворачиваюсь к нему.       — Ну что — доволен?       Он одобрительно кивает.       — Вот теперь всё правильно. Начинай.       Как скажешь...       Крепко фиксируя одной рукой сустав, другой начинаю медленно выпрямлять его руку в плече. Явственно слышно, как хрустит кость, постепенно вставая на место. Люциус дышит медленно и глубоко, но я чувствую, как под моим локтем заходится в сумасшедшем стуке его сердце, вижу, как по высокому лбу скатываются крупные капли пота, как мгновенно взмокают волосы, как закатываются глаза, побелевшие от боли...       Боги, зачем я попросил его не кричать?! Теперь, когда на камере заглушка, это не имеет никакого значения! Когда кричишь, не так больно, уж кому и знать это, как не мне! А этот мордредов аристократ вполне способен скончаться от болевого шока, из идиотской гордости так и не подав голоса! Ещё одно, только одно маленькое усилие... вдруг не переживёт?!       — Люц... — я и сам не ожидал, что мой голос прозвучит так жалобно, будто мне самому вправляют вывих. — Люц... Лучше кричи, ей-Мерлин! Не геройствуй! У тебя же сейчас сердце разорвётся от шока... Люц!..       Он с трудом разжимает сведённые судорогой челюсти. Выталкивает из себя слова, словно туго сидящие в горлышках бутылок пробки:       — То... кричи... то... не кричи... Оп-пределись... уже... чего тебе... н-нужн-но...       — Уже ничего. Хватит! — выдыхаю я и крепко зажимаю его рот своими губами. Несмотря на боль, он вздрагивает от изумления, но, не давая ему опомниться, я делаю последний сильный рывок и с невыразимым облегчением глотаю вырвавшийся всё же из его горла крик...       Хотя бы так я сохранил ему гордость. Теперь он сможет думать, что кричал не от боли, а от возмущения.       Конечно, от возмущения! Только почему я внезапно ощущаю, что здоровой рукой он обнимает меня за спину, а длинные пальцы — увы, с обломанными ногтями — гладят мою шею под волосами? Почему наши губы по-прежнему касаются... нет, не касаются, а буквально сливаются в затяжном и горьком поцелуе? Почему... кажется, теперь полагается возмущаться мне?