7. Люциус
14 августа 2014 г., 15:00
Возвращаясь с очередного допроса, я считаю шаги, которые мне осталось пройти до двери своей камеры... до встречи с молчаливыми свидетелями моих теперь уже маленьких тайн — одного над окошком, другого возле двери. В самом начале я подсчитал, сколько шагов мне нужно пройти до комнаты, где проходят допросы — четыреста восемьдесят три ровных шага с прямой спиной. Обратный счёт сбивается несколько раз... На сей раз у меня получилось пятьсот четыре.
Дверь захлопывается за моей спиной, и мне сразу становится трудно держать осанку. Тем не менее, я делаю ещё ещё пять шагов, как можно более спокойно — в двери имеется глазок. Я медленно опускаюсь на топчан, отворачиваюсь к стенке и наконец-то позволяю себе расслабиться и выдохнуть. Перед глазами всё плывёт, сознание летит куда-то, и это состояние напоминает мне о самой первой нашей с Северусом штормовой ночи. Я до сих пор помню все подробности — какое счастье, что аврорам не приходит в голову спросить об этом! Не приведи Мерлин им додуматься — я под Веритасерумом выложил бы такое, чего их праведная психика не вынесла бы... а я бы не перенёс последствий... Паукам я как-то больше доверяю, поэтому погружаюсь в воспоминания уже без опаски.
***
Как же так получилось, что я так увяз в нём? Может, дело в его бешеной гордости, которую ему столько раз приходилось ломать — не ради меня, ради той магглокровной девки? Я, признаться, этому немало поспособствовал, его одержимость ею выводила меня из себя. Я всё надеялся, дурак, что, получив в очередной раз по носу, он всё же придёт ко мне за утешением. Ну ходят же за утешением к друзьям! Но нет! В тот наш вечер мне приходится силой тащить его с верхней площадки Астрономической башни, где он сидел на ветру, застыв от ночного холода и горя, в подземелья, в свою комнату старосты; приходится тормошить его, бить по щекам, а когда он в какой-то момент просто перестал дышать, приходится, забыв с перепуга о магии, делать искусственное дыхание маггловским способом, рот в рот... Вот тогда-то, наверное, и сорвало мою аристократическую крышу! От него я так и не узнал, что, собственно, у них произошло — Сев никогда об этом не рассказывал, ни тогда, ни потом, и я его понимаю — я и сам скорее бы зарезался, чем рассказал. Должно быть, что-то чудовищное, думаю я, когда он, ощутив мои трясущиеся губы на своих, принимает искусственное дыхание за поцелуй и отвечает... И как отвечает! Я пугаюсь, что он спятил, и это моя последняя здравая мысль, поскольку я немедленно "спячиваю" вслед за ним. Мы целуемся так, как будто от этого зависит наша жизнь, он жмурится, из-под плотно сомкнутых век льются слёзы, а мокрые ресницы торчат, словно стрелы; я провожу по ним губами, собирая солёную влагу, и мне отчего-то страшно, что он вот сейчас откроет свои невозможные глазищи и увидит меня, а не эту свою Лили, ведь это её имя он бормочет, как только я отрываюсь от его губ! Мне дико обидно — целует он меня, а зовёт — её! Но я и на это согласен, лишь бы он не валялся в этой жуткой окаменелости, лишь бы дышал, лишь бы... И я тороплюсь — тороплюсь вернуть ему пусть не гордость, но дыхание, движение, стук сердца... и наслаждаюсь тем, как это возвращается. Его руки уже не лежат безвольно, пальцы зарываются в мои волосы на затылке, ладони сжимают моё лицо, гладят плечи, шею... Где-то краешком сознания я прикидываю, что надо бы раздеться, потому что терпеть уже становится невозможно, но невозможно также и хоть на секунду отпустить его. Я боюсь, что он сейчас опомнится, откроет глаза (о, Мерлин, его глаза!), увидит мою перекошенную рожу, мокрую от моих и его слёз... и оттолкнёт. Даже нет, не оттолкнёт — отстранится сам, сделает короткиий вдох и малюсенькую паузу, он всегда так делал перед тем, как отбрить собеседника, и скажет что-нибудь типа: "Я что — умер и после смерти попал на Хаффлпафф? Люц, надеюсь, что в приступе истерического человеколюбия ты не забыл, где находится дверь?" И, пикси его задери, я уйду. Уйду, несмотря на то, что это моя спальня, моя кровать, и вообще... И пойду я прямой наводкой на ту же Астрономичку, откуда вытащил его полчаса назад. Только сидеть я там не буду — сразу сигану вниз. Потому что его врождённая гордость на порядок превосходила мою, тренированную гордость аристократа, а жалости он не выносил. Совсем. И потому получалось так — я мог прыгнуть с башни из жалости к самому себе, а он — нет. Я понимал, почему. Потому что тогда весь Хогвартс (ну, кроме, разве что одного факультета) заходился бы от жалости к несчастному бедному мальчику, а его драгоценная Эванс просто наизнанку бы вывернулась, потроша все его тайны и захлёбываясь чувством вины. А уж этого он допустить никак не мог — чтобы его грязнокровушка чувствовала себя виноватой! Он тогда бы на том свете ещё раз умер, на сей раз от раскаяния, что принёс ей такой дискомфорт. Меня между тем несёт дальше — хоть убей, я не помню, где палочка, поэтому продолжаю действовать, как распоследний маггл — дёргаю его одежду так, что пуговицы брызжут в разные стороны.Торопливо распахиваю мантию, рубашку — и тычусь носом в бледную грудь, прямо туда, где под рёбрами сумасшедше колотится сердце! Ловлю, сжимаю губами бархатный тёмно-розовый сосок, и содрогаюсь от протяжного глухого стона — не моего. Руки его слепо шарят по моим плечам, я перехватываю запястье, задыхаясь, прижимаюсь щекой к узкой длиннопалой ладони... Я жадничаю, тороплюсь, я хочу побольше нахватать его всего, пока меня не отогнали от этого пиршества, как незваного попрошайку от стола... И ничуть не думаю о фамильной гордости, об умении владеть своими чувствами, о чистой крови... будь она неладна! Что ей сделается, если она даже не смешается — просто соприкоснётся с кровью Принцев... более древней кровью! Я малодушно прячу лицо на его груди, лихорадочно целую сливочный атлас плеч, шепчу бессвязно какие-то слова вроде "подожди, ну подожди же... ну позволь, ну пожалуйста, Сев!.. я больше не могу..." Это, в общем-то, не имеет прямого отношения к тому, что я делаю — я просто банально заговариваю зубы, пытаясь избавить от максимального количества одежды, да и расчёт мой столь же банален — ну не сбежит же он отсюда голым, если вдруг опомнится! А пока разыщет одежду, пока починит её, пока оденется... он вынужден будет меня выслушать, я действительно больше не могу выносить этих перекошенных чувств! У меня и времени-то нет, ведь ему остаётся учиться ещё два года, а для меня этот курс — последний. Кто мне потом позволит таскаться к нему в Хогвартс? А сам он не придёт даже в выходные, даже по приглашению... он и на минуту не задумается, напишет своим мелким летящим почерком вежливый отказ, и сова вернётся с моим же пергаментом, перевязанным простой чёрной ленточкой. Сев расценит это как акт благотворительности по отношению к себе, а такие акции он всегда не терпел. А вот к другим... Может быть, и стоит умолять его не бросать меня... Я рывком поднимаю его за плечи, черноволосая голова мотается на тонкой шее, он всхлипывает и открывает глаза. Ух, как меня перетряхивает в этот момент! Словно и правда с башни прыгнул! Мы таращимся друг на друга в глухом онемении. Не могу сказать, что видит он, но сам я буквально парализован чёрными факелами его невероятных глаз. И не могу выдавить из себя ни одного осмысленного звука. Вот. Сейчас. Вниз головой... — Что?! — выдыхает он вдруг, и в голосе его мне слышится ужас. — Что ты сказал?! До меня доходит, что последние слова я произнёс вслух. Но что такого страшного?.. или он испугался за меня? За меня?!! Значит, всё-таки... Я всё же... Я на секунду зажмуриваюсь и делаю шаг со своей личной башни. — Сев, если ты сейчас уйдёшь, то я... вниз головой... с Астрономички... Сев, только не надо говорить ничего... послушай... не бросай меня... у меня уже нет времени... скоро кончатся экзамены, и я больше не... не смогу тебя видеть, а ты... приходить ко мне не захочешь, я знаю... ты гордый, а я вот... Сломался Малфой, короче говоря... Сев, ну позволь, умоляю!.. Один раз, если тебе противно!.. Ну, что ты так смотришь? Ну да, да! Пожалуйста! Снизойдите до меня, Принц!.. Договариваю я уже шёпотом, голова клонится всё ниже и ниже, пока я не упираюсь лбом ему куда-то в солнечное сплетение. Воздух в лёгких кончается, решимость тоже, я потухаю и замолкаю. Северус тоже молчит, но, слава Мерлину, не вырывается, не пытается вскочить или оттолкнуть меня; и короткого вдоха перед очередной язвой я тоже не слышу. Он просто застыл, так и держа руки на моих плечах. Поверил? Не поверил? Счёл оскорблением? Всё равно не отпущу! В ногах валяться буду, если иначе не получится. Умолять — так умолять. Стелиться — так уж до конца. Что ж он молчит, зараза?! — Лю-юц! — низкий, дрожащий шёпот отдаётся в ушах погребальным колоколом. — Ты сейчас... Ты это серьёзно?!.. Я хмыкаю ему в живот, с удивлением обнаружив, что, оказывается, реву, как малолетка. И постыдно шмыгаю носом — терять всё равно уже нечего. — Проверить хочешь? Протестировать, да? Он тянет меня за плечи вверх. Я поддаюсь, в конце концов, какая разница, когда он увидит мою заплаканную физиономию — сейчас или чуть позже, не сидеть же век, согнувшись от стыда и уткнувшись носом ему в пуп! Но в глаза я ему всё равно смотреть не могу, и почти со злостью — нате вам, высокородные предки Малфоев, перевернитесь в гробах! — вытираю рукавом мокрые щёки. Короткий вдох. Пауза. Внутри всё начинает переворачиваться и леденеть одновременно. — Так далеко моя любовь к экспериментам не простирается, Люц, — голос моего Принца тихий-тихий, и меня ощутимо трясёт от этого непроницаемого бархата, в который он заворачивает свой отказ. — Значит, "нет"... — сипло бормочу я, вдруг с ужасом начиная осознавать, ЧТО натворил. Только бы не сорваться в истерику... — Люц... — Н-не надо... — Люц!.. — Пожалуйста!.. — Люц! Разожми руки!.. Изумлённо гляжу ему в лицо. Он болезненно щурится, губа прикушена. Перевожу взгляд на свои руки... О, Мерлин! Оказывается, я вцепился в его запястья и сжимаю их так, что побелели ногти... его кисти беспомощно скрючены, он даже не может выпрямить пальцы! Охнув, выпускаю его, и он растерянно смотрит, как на тонкой белой коже чуть выше запястий проступают багровые следы. Что я наделал! — Сев, прости! Прижимаюсь губами к тонким косточкам, лихорадочно, как нашкодивший щенок, зализываю, зацеловываю синяки... В голове комариный звон, вместо мыслей — пустота... — Что ты делаешь, Люц?! Зачем ты так?!.. Так унижаться?! Вскидываю на него глаза. Молчу. Хватит, наговорил уже... — Ты понимаешь, что потом Этого не простишь ни себе, ни мне? — Тебе?! — я усмехаюсь как можно суше. — Себе — возможно... Тебе — что угодно, Сев. Ты ведь не виноват в том, что существуешь... На какую-то долю секунды он вдруг вспыхивает, как порох — тонкие сильные пальцы хватают меня за шею и притягивают моё лицо вплотную к пылающим тёмным огнём глазам. Я загипнотизирован, как лягушка перед змеёй. Смотрю не отрываясь, с исступлённой последней надеждой. — Повтори... — странные интонации в его голосе заставляют меня немного опомниться. — Что повторить? — шепчу я. — То, что ты сейчас сказал. Повтори, пожалуйста. — Ты... не виноват, что ты существуешь, -послушно повторяю я. Он вздыхает, как всхлипывает. — Люц, ты либо врёшь, либо издеваешься. Одного только не пойму — за что? Что я тебе-то сделал? Что я вам всем сделал?! Он буквально сжигает меня взглядом, разжимает пальцы и отворачивается. Широкие худые плечи его вздрагивают раз, другой... Я делаю неуклюжий бросок, крепко обхватываю его сзади и прижимаю к себе. Он слабо дёргается, пытаясь вырваться, но из такого положения это весьма сложно, тем более, что я не собираюсь его отпускать. Прикосновение к его горячей гладкой коже пьянит, так же, как и горьковатый травяной запах его волос, в которые я зарываюсь лицом. — Сев, послушай, — он снова дёргается, но я держу крепко, к тому же не вижу его глаз, и говорить сразу становится легче. — Я не знаю, что тебе померещилось в моих словах, но у меня и в мыслях не было над тобой издеваться. Ты — моё личное сумасшествие, но ты ведь не виноват, что я сошёл с ума... Ну вот пунктик у меня такой — голову терять оттого, что ты существуешь отдельно от меня! Я б тебе амортенции подлил, если бы ты не умел распознать её аж на гриффиндорском столе... Ты не виноват, что я тебя хочу, но я хочу, чтобы ты это знал. Можешь мне в лицо плюнуть... просто показалось, что ты... тоже... что-то ко мне... испытываешь... Если бы ты мне позволил один раз!.. Клянусь, я ничего не сделал бы такого, чего бы ты не захотел... я бы всё для тебя... Если бы ты знал!.. Один раз... а потом можно и с башни вниз головой... Север!.. Выдыхаюсь и замолкаю. Я жалок, и знаю это. Мой высокомерный вид — обманка только для большинства глупцов. Я могу приказывать им, опираясь, как на фамильную трость, на наследие рода Малфоев, но больше ни на что. Им хватает. Но ему я приказать не могу. Он от меня не зависит. Несмотря на его вопиющую бедность, он более высокомерен, более горд, более независим, чем я. Он — Принц. Его я могу только умолять. А он не попросит. Никогда. Ловлю себя на том, что завидую его грязнокровке. Её он просит. Нет — умоляет. Готов на коленях стоять, и без всякой амортенции. Поднеси она ему яд — выпил бы, не задумываясь, даже не понюхав. А она? Вот фамильный герб готов заложить, что она даже шпаргалки, которые он ей суёт, проверяет на приворот! Вот правда же — ему-то за что от неё такое? За то, что слизеринец? Что в зельях гений? Что заклинания придумывает сам — на раз? Я точно знаю, что придумывает. Сдалось ей — так его мучить! Слепая, не видит? Улыбается приветливо, за руку берёт, не замечая в его глазах чёрной тоски? Добренькая... всех любит, всех жалеет — значит, по-настоящему никого ни полюбить, ни пожалеть не способна. Солнышко наше гриффиндорское... Лили... Светит всем, греет всех... вертит всеми, как ей угодно... И Севом тоже... Ненавижу! Невольно всхлипываю. Сев сидит неподвижно, окаменев в моих объятиях и откинув голову на моё плечо. Глаза закрыты, густые чёрные ресницы подрагивают — он обдумывает услышанное. Обречённо жду вердикта. — Люц, отпусти меня, — тихо говорит он. С некоторой опаской разжимаю руки. Он слегка отодвигается и поворачивается ко мне лицом. — Не бойся, — вздыхает, — не убегу. Куда я, в самом деле, в одних подштанниках... И так уже... — он вдруг зло усмехается непонятно чему, глаза загораются опасным огнём. - Ты чего, Сев? Что с тобой? Он качает головой, глядя на свои руки. - Ничего, это моё... Не обращай внимания. Поднимает на меня глаза, и я весь напрягаюсь в ожидании. — Знаешь, что я сейчас понял? — он криво улыбается, но взгляд неожиданно тёплый и открытый, что ему, в общем-то, не свойственно. — Что я превращаюсь в параноика. Ничего не вижу, ничего не слышу... а что слышу, то наизнанку выворачиваю. Прости. — Да что ты... — Погоди... Только всё-таки... почему я? Что я такое? — Да Мерлин его знает... — я со вздохом пожимаю плечами. — Думаешь, я себе этого вопроса не задавал? Меня уже года два от тебя трясёт... а тебе наплевать — весь в книгах и зельях по уши. У меня этот год последний, сдам ТРИТОН — не увижу тебя больше. И повода для этого не будет, хоть тресни. С ума схожу, как представлю. Он накрывает мою руку своей, и голос мой прерывается. — Ты ничего не говорил. Ты никак это не показывал... Откуда я мог знать это, Люциус? С чего бы мне было думать, что ты хоть как-то интересуешься мной? Мной, Люц! Кто ты и кто я? Мы даже в гостиной не пересекались почти — у тебя своя компания, у меня... Он осекается, и я мысленно договариваю: "...у меня вообще никакой". Но вслух я этого, естественно, повторять не буду. Вместо этого я хмыкаю: — Ну да, ты ещё скажи, что я старше, и больше знаю! — Ты старше, и... — послушно начинает Сев, мы встречаемся глазами и одновременно прыскаем смехом. Вот уж это огромнейший вопрос, кто из нас знает больше — уж в чём-в чём, а а в способах добывать знания стеснения он не ведал никогда! Не сумев откопать что-нибудь нужное в библиотеке, Северус, не особенно смущаясь, сочинял это нужное сам, и проверял на себе, включая зелья. Я знал, что почти все свои скудные карманные средства он тратил на какие-нибудь компоненты, да ещё на безоары, которыми вечно были полны карманы его старенькой мантии. Пару раз он травился собственными творениями до того, что попадал в Больничное крыло, и мадам Помфри, ругаясь, вытаскивала его из комы, а профессор Слагхорн назначал ему отработки за несанкционированные эксперименты над собственным здоровьем. Я и сейчас словно бы слышу его тягучий, сладкий, как мёд, голос: "Надеюсь, мистер Снейп, что отработка три раза в неделю у мистера Филча займёт ваше, без сомнения, избыточное свободное время с надлежащей пользой." И низкое, хрипловатое бормотание Северуса, в котором слышалось отчаяние: "Прошу вас, сэр, назначьте мне отработку в вашем кабинете! Пожалуйста! Назначьте двойную, я отработаю! Только не у Филча!" Это были, пожалуй, единственные просьбы, слышанные мной от Сева за все годы учёбы. Просьбы, которые Слагхорн никогда не удовлетворял — только укоризненно, со значением качал головой. Я так думаю, он просто завидовал таланту Снейпа, его бесконечной смелости фантазий в экспериментах — сам он уже давно променял исследовательский азарт на уютное сибаритство, обленился, а видеть рядом с собой юнца, чей потенциал намного превосходил его собственный, было обидно. Вот он и не упускал случая ткнуть Северуса носом в "надлежащее ему место", благо, заступиться за него было некому. А во время отработок к нему постоянно цеплялись знаменитые на весь Хогвартс Мародёры. Что они вытворяли, Сев никогда не рассказывал, но если судить по белому, перекошенному лицу, с которым он возвращался в гостиную после отработок у Филча, и по горящим бессильной яростью глазам — приятного в их шалостях было мало, а смешно — только самим шутникам. Эйвери с Ноттом пару раз предлагали ему своё заступничество (правда, по моей настоятельной рекомендации, ибо им самим было глубоко плевать на Северуса, который, кстати сказать, писал работы по зельям чуть ли не всему факультету), но каждый раз наталкивались на упрямый до бешенства ответ: "Это моё дело. Сам разберусь, это только меня касается. За собой лучше присматривайте!" И всё, оставалось только пожать плечами да руками развести... На Слизерине не принято соваться не в своё дело, если тебя об этом не попросят, или прямо не прикажут. Приказать Снейп не мог, просить — не хотел. Гордость Принцев доходила в нём порой до идиотизма. Всё это мгновенно вспоминается сейчас, когда мы сидим на моей кровати в комнате старосты, смотрим друг другу в глаза и хихикаем, как два придурка. До меня вдруг доходит, что я ни разу за все пять лет не видел Сева смеющимся. Но как же это ему идёт! Если бы Эванс видела его таким, как я сейчас, она бы вцепилась в него всеми четырьмя лапками! Хотя, может, и видела, они же одно время дружили довольно тесно, несмотря на то, что учились на враждующих факультетах. Не может быть, чтобы в её присутствии он ни разу не улыбнулся — она ведь довольно весёлая девчонка, если отбросить мою личную неприязнь. Но тогда я совсем не понимаю, чего ей надо! Какого ещё... принца! — Мерлин, какой же ты красивый, Сев! — восхищённо тяну я совершенно искренне, без всякой задней мысли, и с удовольствием наблюдаю, как бледное лицо его вспыхивает густым вишнёвым румянцем. Он смотрит на меня с какой-то гневной растерянностью, в больших чёрных глазах отражается целая гамма чувств, которых я не могу понять. — Что? — спрашиваю как можно ласковее. У него начинают дрожать губы, он яростно прикусывает их изнутри, не сводя с меня гипнотизирующего взгляда... Я вдруг ощущаю мягкий ментальный толчок, его лицо перед глазами начинает расплываться, ни с того ни с сего вспоминается куча всяких мелочей из недавних событий — наши поцелуи; я лихорадочно срываю с него одежду; острое наслаждение от прикосновений к его обнажённому телу; я прижимаюсь губами к его груди; его стон... И всё резко пропадает. Северус сидит, согнувшись пополам, и тяжело дышит... Однако... Я протягиваю руку и, помедлив, глажу его по волосам. Мягкие... какие мягкие!.. Он вздрагивает, словно ожидал удара, и неохотно выпрямляется. Судорожно вздыхает. — И что это было? Отводит глаза, уголок рта жалко дёргается.Плечи словно сведены судорогой. Мерлин, да у него нервы ни к чёрту! Ожидает, что я его бить буду, что ли?.. Довели мальчишку... Ладно, с этим разберёмся потом. Но почему он так отреагировал на простой комплимент, на какой даже первокурсница не поведётся? Первый раз слышит, что он красивый? Да нет же, не может быть! Даже мои родители, и то говорили мне это, несмотря на всю строгость аристократического воспитания. — Сев, только не говори, что ты впервые это слышишь! — Что? — тон бесстрастный, пытается спрятать смятение. — Мне повторить? Я повторю, мне не трудно. Тем более, что это правда. Ты красивый. Ты желанный... О, Мерлин, какой же ты!.. Я говорю это не потому, что хочу от тебя чего-то добиться, а потому, что это так и есть. Это правда, понимаешь ты, или нет, упрямец ты мой?!.. — И как я на это должен реагировать? Правильно, я имею в виду?.. Ну всё, начинается. Гарпия проснулась и расправляет крылья. — Да никак ты не должен реагировать, если не хочешь. И уж совсем не обязательно мне в голову лазать. Не думал, кстати, что ты так умеешь, у меня вон до сих пор не получается! — Это нечаянно вышло, прости. Ты просто раскрылся... некстати. — У тебя и этому талант. Это редкость, тебе развивать его нужно... — А толку?! — он усмехается криво и жёстко, лицо сразу кажется лет на десять старше, взгляд непроницаем. Закрылся, несмотря на то, что сидит полуголый, почти в моих объятиях. Попробуй, дотронься до такого! — Всё равно ничего нельзя. Куда ни ткнись — запрещено. Это — Запретная секция. Это — Тёмные искусства. Это — недопустимые зелья, как вы только измыслить могли сварить такое! — он явно кого-то передразнивает, всплёскивая узкими ладонями. — Вы что — проклятия сами придумываете?! А хоть бы и сам! Какое вам дело до меня?! — Ну ладно, хорошо, - прерываю я поток излияний, грозящий перейти в истерику. — Знаешь, я подумаю насчёт этого. У Малфоев, тебе известно, библиотека не хуже, чем здесь. Даже лучше, поскольку Запретных секций у нас не водится. Хочешь? Глаза его вспыхивают. — А можно? — Я с отцом поговорю. Представлю тебя. Лето длинное — хоть каждый день приходи. — Представишь? — он смеётся негромким горьким смехом. — А в качестве кого? Объекта благотворительности? Любовника? Содержанца? Так и вижу, как твой отец мне обрадуется! — В качестве моего друга. Талантливого друга с факультета. И давай без самоуничижения. Нам связи всё равно надо заводить, и пользоваться любым шансом — при чём тут благотворительность? Думаешь, отец этого не понимает? А насчёт любовника — ты мне так ничего и не ответил. Это я тебе признался... а выбор за тобой. Даже если ты откажешь, моё предложение по-прежнему в силе. Я расскажу о тебе отцу. Хоть так тебя видеть... Во рту пересыхает, сдерживаю волнение изо всех сил. Умеет он вывести из себя, ничего не скажешь! Уже опомнился, уже запрятался в свою раковину... Сейчас скажет, высокомерно опустив глаза: "Я должен подумать!", поднимется, легко накинет остатки мантии на голое тело и выйдет из комнаты, смахнув мои запирающие и заглушающие заклятия, как паутину. А я тут останусь, как оплёванный... аристократ. Смотрю в пол, машинально пересчитывая какие-то маленькие кругляшки, рассыпанные возле кровати, и попутно соображая, что бы это могло быть. Горячая ладонь ложится мне на шею под волосами, длинные пальцы гладят затылок, посылая вдоль позвоночника микроскопические звенящие искры... Когда он успел придвинуться вплотную? Прямо перед моими глазами оказываются два маленьких чёрных солнышка, а возле моих губ раздаётся прерывистый шёпот: — Знаешь... я попробую... Он просто убийственно серьёзен, и только это помогает мне хотя бы частично сохранить рассудок сейчас, когда я накрываю его губы своими, даже не надеясь на ответ, а он отвечает. Отвечает столь же самозабвенно, сколь и неумело, пытается перехватить инициативу, пробегает языком по моему нёбу, прикусывает мои губы, рвётся навстречу, словно спятивший мотылёк к пламени свечи! И, конечно, едва не сгорает — задыхается, тело почти скручивает судорогой от напряжения, он болезненно стонет, глаза закатываются, ещё немного — и рухнет в обморок. Я обнимаю его, прижимаю его голову к своему плечу, укачиваю, как ребёнка, нашёптывая на ухо: — Ш-ш-ш, тише, ну тише, успокойся немного... Не надо так... что ты!.. Он чуть расслабляется, выравнивается дыхание, руки перестают сжиматься в кулаки. Бережно опускаю его на подушку, глажу по растрёпанным чёрным волосам. — Подожди меня, ладно? Я сейчас... Нащупываю, наконец, палочку — она, оказывается, брошена мной возле кровати и обиженно высовывается из-под ботинка. Сбрасываю свою одежду, всю, кроме трусов. Не стоит доходить до крайностей в первый же раз, иначе второго просто может не быть. Своё удовольствие я получу в любом случае, мне важно сейчас, чтобы его получил он. Я постараюсь... Распростёртый на кровати Север отчаянно пытается расслабиться, но получается у него плохо. Глаза лихорадочно блестят из-под полуопущенных век, дрожащие губы восхитительно, на мой взгляд, распухли, он старается не смотреть на... в общем, на то, что находится ниже резинки моих трусов, хотя, ей-Мерлин, посмотреть там есть на что. Но сейчас это не его забота. — Ты... — выдыхает он, растерянно блуждая взглядом по моему телу, — Ты такой... красивый! Как.. как... "Как Лили твоя?" — так и просится на язык, но язык я прикусываю — чревато. С нервной улыбкой шагнув к кровати, осторожно вытягиваюсь рядом с ним. Провожу ладонью по его груди, ощущая сумасшедший перестук под рёбрами. Под свими собственными, между прочим, тоже. — Я знаю. Как ты. Сев забавно комкает брови — одна выше другой. — Л-лучше даже не говори насчёт меня. Всё равно не поверю. — голос слегка дрожит. — Не кокетничай, тебе не идёт, — меня потряхивает от желания схватить его в охапку, прижать к себе до хруста в рёбрах и зацеловать до обморока. — Не веришь — не надо. Просто полежи и помолчи, я покажу тебе... какой ты... — Люц, подожди... — на сей раз в голосе его настоящая паника. — Ну что? — мурлыкаю я ему в ухо. Забираю в рот мочку, провожу языком по нежной впадинке за ней, одновременно лаская кончиками пальцев его шею с другой стороны. Он уже дрожит мелкой дрожью, забывая слова и теряя мысли. — Люц, я... я... — Что? — целую в уголок глаза, щекочу губы его ресницами. — Я... ничего не умею, прости... — О, Мерлин, я ЗНАЮ! Просто... чувствуй, и делай, что хочешь. Всё, что захочешь! Постель — не то место, где соблюдают этикет... Да, Сев, и знаешь ещё что? — Что-о-о? — длинный протяжный выдох. Прямо мне в губы. — Закрой глаза. Ещё один такой взгляд — и я кончу прямо сейчас! А я ещё и не начинал. Пощади меня и себя! Ресницы медленно опускаются, и я перестаю сдерживаться — тороплюсь исследовать его лицо всеми способами — глазами, губами, языком, кончиками пальцев. Впервые я вижу его так близко, мне до спазма в горле хочется понять, что именно в этом неправильном и прекрасном в своей неправильности лице так сводит меня с ума. Эта нежная кожа под глазами, на которой сейчас лежат, подрагивая, полукружья чёрных ресниц? Высокие скулы с нервным румянцем? Лоб с чёткой вертикальной морщинкой между изломанными бровями и рваным шрамом на виске, полускрытом смоляными прядями тяжёлых волос? Нос с неровной горбинкой, который был сломан, как минимум, дважды, и лечили его явно не магией? Рот, в котором уже сейчас, в шестнадцать лет, нет ни следа детской пухлости, зато изгиб губ так чувственен и трагичен, что просто невозможно не желать разгладить этот изгиб поцелуями? Ох, романтик ты недомуштрованный, Люциус Малфой! Ничего, скоро выпускной, а дома меня быстро домуштруют. Можно и романтиком побыть напоследок. Тем более, что в моих руках сейчас такое сокровище. Моё. Личное. Такое живое, ледяное и горячее одновременно. Любящее — не меня, но любимое — мной... Береги его, Люциус. Это — твоя слабость. И сам берегись. Потому что этот мальчик, которого ты целуешь сейчас, теряя себя — дремлющий вулкан. Проснётся вулкан — и конец колоссальному айсбергу Малфоев, вырвавшаяся лава сожжёт его и расплавит, и растворится ледяной гигант в океане магии... Тс-с, Люц... Это только твои грёзы наяву. Потому что свои силы ты явно переоценил, и теперь сам плавишься, и растекаешься, и плывёшь даже в тоненьком ручейке пока ещё чуть разбуженной чувственной силы полукровки древнейшего рода Принцев. Он дрожит подо мной, сдерживая стоны... нетерпения? страха? страсти? Неважно. Страсть я подхвачу, страх развею, а нетерпением придётся уж ему помучиться, я не сторонник ураганного собачьего секса, который подобает только выродкам, вроде Сириуса Блэка... Так, стоп! Вот Блэку, даже мыслям о нём в данный момент в моей постели делать нечего. Как и всей его гнусной компании. Ко всем троллям, пусть трахаются друг с другом! Северус вдруг беспокойно шевелится и открывает глаза. — Что-то случилось, Люц?.. Мерлин, неужели он НАСТОЛЬКО чувствителен?! Да гори оно всё огнём!.. синим... красным... чёрным пламенем, которое выплёскивается сейчас из его глаз и поджигает меня, точно ворох сухих листьев! С коротким рычанием я впиваюсь в его губы, вталкиваю язык ему в рот, стукаюсь зубами о его зубы, пью его дыхание... Не давая опомниться, отрываюсь ото рта, запрокидываю ему голову, прижимаюсь к шее, вылизываю бьющуюся на ней артерию, кусаю кожу над тонкой ключицей, одновременно нащупывая пальцами соски... Он стонет в голос, на грани крика, его тело выгибается подо мной, прижимаясь пахом к моему бедру. О, боги! Скользнув ладонью по напрягшемуся худенькому животу, ныряю пальцами под резинку трусов... Ох ты!.. Это что-то!.. Вскрикивает, обхватывает меня за шею, за талию, притягивает к себе, целует ухо, плечо. Длинные пальцы пробегаются по моим бокам, по рёбрам... Щекотно. В тех местах, где он прикасается, рождаются крошечные огоньки. Невыносимо. Мучительно. Сладко. И почему-то горло сжимается от горечи. Опускаю голову ему на грудь, жадно обвожу языком сосок, прикусываю, рукой лаская напряжённый член... Он снова стонет, глухо, как-то подозрительно глухо, словно от боли... От боли?! Поднимаю глаза, и меня словно Пивз окатывает ледяной водой! Сев лежит, вцепившись зубами в своё предплечье, отчаянно зажмурившись, и по подбородку его стекает красная струйка. Боги! — Мерлин и Моргана, Сев, что ты делаешь?! — хватаю его руку, осторожно отвожу от лица, зализываю рану — хорошо прокусил, качественно, я так с ним вампиром стану! — Такие руки, а ты калечишь! Что случилось? Я тебе больно сделал? Он жалко, растерянно улыбается — губы и подбородок в крови, глаза мокрые — хорош невозможно, боги, что мне с этим делать?! — Ну зачем, зачем ты это сделал? Сглатывает, отворачивается. — Люц, я... не могу больше... Я кричать буду... Что ты со мной... — Тебе плохо? — голос мне не повинуется. — Плохо... со мной, да? Он вздрагивает всем телом, обхватывает моё лицо ладонями, испуганно вглядывается мне в глаза... нет, я этого не вынесу! — Наоборот! Это слишком... боль я выдержу, а вот это... Я не привык... Не знаю, как сдержаться, Люц, прости!.. Облегчение так велико, что я тоже уже отпускаю себя. Просто ложусь на него всем весом, с пугающей отчётливостью ощущая его всего — от длинных узких ступней до тонких ключиц. — Сев, ну как же можно быть таким... таким... — Идиотом? — шёпотом подсказывает он. Я начинаю хихикать — настолько страстной надеждой полон его голос. — Ты напрашиваешься на комплимент или вынуждаешь с тобой согласиться? Молча смотрит мне в глаза. Ещё одного сеанса невербальной неосознанной легиллименции я как-то не очень желаю, поэтому целую его в веки, в переносицу, в ресницы — только бы отвлёкся, только бы не увидел сейчас, какой Я идиот. — Сев... послушай. Хочешь кричать — кричи. Говори, кричи — всё что угодно — но не надо калечить себя. Не причиняй себе вреда — мне от этого тоже больно. Я не хочу, чтобы ты... чтобы твои руки... Не надо. — Ты не понимаешь, Люц... — столько боли в шёпоте! Такой умница и такой глупый! — Чего я не понимаю? Прикушенная губа. Немое отчаяние. — Того, что если ты будешь кричать, то... не моё имя? Я это знаю. Знаю, Сев. Кричи. А я выкрикну твоё. Обещаю. Только твоё. Се-ве-рус... С каждым слогом целую его куда приходится — в глаз, в щёку, в подбородок. Краем глаза вижу, как смешались наши волосы — белое на чёрном... Еле слышно: - Откуда ты знаешь? Ласкаю его ухо, виски, прижимаю к губам искусанную руку. — Хороший мой, я уже два года смотрю на тебя. И вижу, на кого смотришь ты. Ты сходишь с ума, и я вместе с тобой. Мы — двое одержимых. К сожалению, не взаимно. Он явно потрясён. Смотрит на меня, как на внезапно заговорившего по-человечески дракона. — Кто ещё знает? — напряжённо. Я пожимаю плечами. - За семь лет учёбы в Хогвартсе я убедился — всем друг на друга наплевать, если их это не касается непосредственно. Так что не думаю, что ещё кому-то есть дело до ваших отношений. И я-то знаю только потому, что это связано с тобой. Он грустно усмехается углом рта. — Ты так легко к этому относишься, Люциус... Улыбаюсь в ответ: — У меня было время поразмыслить над этим. И... прости, Сев, но я всё-таки старше и понимаю, что некоторые вещи бессильна изменить даже магия. Не нужно усложнять то, что ещё успеет запутаться. Он кивает, но глаза снова наполняются безнадёжной тоской. — Любишь её? Люби на здоровье, я знаю, что ничего не смогу с этим сделать. Я только прошу — полюби и меня тоже. Хоть немножко? Я тебе хотя бы капельку нравлюсь? Я бессовестно мошенничаю — слегка ёрзаю на нём, наши соски и члены трутся друг о друга, и у меня сразу же заходится сердце. Он реагирует мгновенно, тяжело дышит, бешеный перестук отдаётся в моей груди, взгляд затуманивается. Но он ещё старается овладеть собой. — Не то слово, Люц... Просто... я не ожидал... я вообще об этом... не думал как-то... Чтобы ты... вот так со мной... Ай! Что ты делаешь?! А ничего я не делаю. Просто перекатываюсь на спину с ним в охапке, и теперь он оказывается на мне. Он длинный — ростом с меня — но странно лёгкий, точно кости его внутри полые, как у птиц. Если бы он играл в квиддич, из него вышел бы, наверное, неплохой ловец, не хуже Джеймса Поттера. Но какой, к Мерлину, квиддич на школьной метле? А на собственную метлу ему никогда не набрать денег. Мелькает мысль — подарить метлу ему на Рождество, но я отбрасываю её. Абсурд. Сев и квиддич-то терпеть не может, в основном, из-за того же Поттера. Да и не примет он никогда такой подарок. Ещё решит, что издеваюсь. — Я только хочу, чтобы тебе было хорошо. — А тебе? — А мне будет хорошо от этого. Мне уже... прекрасно. — Я вижу. И тут он неожиданно целует меня. Сам. И я понимаю, что лечу к мерлиновой бабушке в обморок. Потому что можно сколько угодно притворяться аристократом, снисходительно относящемуся к окружающим, принимающему удивлённое благоговение нищего полукровки, заласкивающего несчастного влюблённого мальчишку... но когда тебя тот же самый мальчишка целует с властной настойчивостью утешителя — случается шторм. Я со стоном обхватываю его руками, ногами, локтями, коленями, пальцами. Я прижимаю его к себе, желая вобрать всеми клеточками тела. Я плавлюсь под его губами, чтобы он мог выпить меня, как одно из своих целебных зелий. Выпить... и излечиться от своей безнадёжной тоски по той, которая всегда относилась к нему, как к навязанному кем-то фамилиару — держать его не хочется, передарить не получается, а выгнать как-то неблагородно... Ему всегда удавались целебные зелья, лучше всего удавались, но и яды он варил потрясающие. И сам был, словно целебный яд — горький, жгучий, им легко было и отравиться, и исцелиться... Я сполна хлебнул этой отравы, когда позволил себе влюбиться в него. А что? Перед самим собой притворяться бесполезно. Я сейчас беспомощен. Я раскрылся перед ним дальше некуда. Он понял. Он всё понял про меня. Хотя что там понимать — я сам ему всё рассказал. Преподнёс, так сказать, сам себя на большом серебряном блюде... Ну и пусть. Его поцелуи злые и кусачие, как осы. Как он сам. Он не даёт возможности ответить, он выворачивается из моих объятий с неожиданной силой, он прижимает мои руки к кровати, прихватывает зубами кожу на моей шее, груди, плечах, сжимает коленями мои бёдра, резким движением сдёргивает трусы... Учитывая то, что стоит у меня давным-давно, член, вырываясь на свободу, звучно щёлкает меня по животу, заставляя болезненно вскрикнуть. Он внезапно замирает, сидя на мне верхом и глядя горящими глазами на дело рук (или не рук) своих. Я лежу, дыша, словно вытащенная на берег рыба, и больше всего на свете желая, чтобы это сумасшествие длилось и длилось... Почему он остановился?!.. — Се-еве-ру-ус, ради Мерлина... Продолжай! — с удивлением слышу свой собственный замирающий, умоляющий голос. — Сев, пожалуйста!.. Он вскидывает на меня глаза, в них сверкает почти безумный огонь; сквозь чёрную завесу волос это выглядит пугающе сексуально. Ох, он что, издевается?.. — Сев, умоляю! — ещё немножко, и я начну натурально скулить. — Ну же!.. Длинные пальцы осторожно касаются яичек, скользят снизу вверх по стволу, неуловимым круговым движением обводят головку, размазывая остатки блестящей капли на конце... Мучитель, садист, настоящий садист!.. — я захлёбываюсь стоном, — и сквозь пелену этой самой сладкой из всех мук на свете доносится до меня неожиданно молящий, дрожащий, бархатный шёпот: — Можно?.. Я срываюсь. Резко сажусь на постели, хватаю его за шею, притягиваю к себе, не давая вырваться, и бешено шепчу прямо в приоткрытые губы: — Да! Да! Да! Всё что хочешь, только не мучай! Пальцы, замершие было, смыкаются вокруг члена, рука начинает двигаться в медленном, слишком медленном темпе, наши лица почти соприкасаются; он не отводит взгляда, прерывисто дыша, задевая мои губы своими, но не целуя. Утопая в его глазах, безотчётно делаю ответный жест — накрываю его член ладонью (у него ведь тоже стояк, да ещё какой!) и начинаю ласкать в том же томительном ритме ожидания... Молчание длится и длится, мы сидим, уткнувшись лбами, стискиваем зубы и ласкаем друг друга, ожидая, кто первым не удержится и подаст голос. Состязание двух идиотов. И всё же я проигрываю: по мере того как рука его вытворяет с моим членом что-то немыслимое (боги, ну откуда он знает, где именно надо чуть сдавить, а когда обвести большим пальцем вокруг головки, пробегаясь остальными по напряжённым яичкам... а-а-а?! На собственном опыте?), начинаю шумно выдыхать, а затем и всхлипывать. Ловлю его губы своими, он уворачивается, наклоняет голову и впивается поцелуем в шею под ухом, засасывает кожу, одновременно легонько проводя ногтями свободной руки по моему затылку под волосами. Не выдерживаю, кричу в голос и опрокидываюсь на спину, увлекая его за собой. Он обрушивается на меня сверху, мучительно вытягивается, стонет взахлёб, отчаянно толкаясь в моё бедро... и наши зажатые между телами члены выплёскиваются одновременно... — Ссе-еверус!.. — Лили-и!.. ... Наверное, я был слишком самонадеян, заявляя Северусу, что для меня не имеет значения, что он выкрикнет в постели чужое имя... Я и не подозревал, что это так больно. Только почему же я так пронзительно счастлив сейчас? Словно со стороны, вижу наши потные переплетённые тела, наши запрокинутые лица. Его — искажённое вырвавшимся наслаждением, застывшим на грани красоты и уродства. И моё — перевёрнутое, убитое наповал ожидаемым, но всё равно неожиданным откровением. Прекрасно. Получил, Люциус, в лоб? Предупреждали же... Мне хочется смеяться и одновременно завыть, как оборотень на луну. Что выбрать? Лежу и раздумываю. И, между прочим, держу его, прижав к себе, мёртвой хваткой. Северус обессиленно опускает голову мне на плечо, горячо дышит в шею. Молчит. И наверняка, снова чувствует себя виноватым. Так ведь и будет молчать и есть себя поедом теперь ещё и из-за меня. Не то, чтобы я против, но перспектива оказаться в одной компании с Эванс меня не сильно прельщает. — Знаешь, Сев, — шепчу, почти не слыша сам себя. Он-то, я уверен, меня слышит прекрасно — слух у него, как у летучей мыши. — Мне... так хорошо сейчас... Он прерывисто вздыхает, как после долгих рыданий. И молчит. Перебирает пальцами мои волосы, чувствую, как чуть шершавые подушечки гладят меня по скуле, по бровям, по переносице, обводят контур рта. Ловлю губами его палец, слегка сжимаю зубами, пробую языком. Солоноватый от пота, ногти коротко острижены... Мой... — Люци, — произносит мне прямо в ухо умопомрачительный, низкий, с бархатистой хрипотцой голос, так что я даже вздрагиваю от неожиданности. Неужели это Сев? — Скажи мне... почему?.. Я провожу ладонью по его спине, пересчитывая каждый позвонок. — Что почему? — поворачиваю голову, встречаюсь с ним глазами. — Почему я тебе не верю? О, боги мои! После всего? — Скажи ещё что-нибудь таким голосом, и я уже сам себе не поверю. Зато тебе поверю безоговорочно. — Софистикой будем заниматься? — он грустно хмыкает. — Вот уж нет! — я улыбаюсь. — А чем? — Надеюсь, что... любовью. Можешь мне не верить, конечно, но... я, кажется, сейчас кое-что понял. — Да надо же! — он рывком поднимает голову, сверлит меня взглядом. — Его светлость Люциус Малфой соизволил "кое-что понять"! В таком случае, не удостоите ли просветить и меня, милорд, на предмет чего посетило вас озарение? Я ошеломлён этим внезапным преображением настолько, что даже забываю обидеться. Ведь только что всё было так... удивительно! — Что с тобой, Север? — И это всё, что ты понял? "Что с тобой, Север?" Я был лучшего мнения о твоих умственных способностях, Люц! — Я что-то сделал не так? Сказал? Чем-то оскорбил? Что ты на меня ни с того ни с сего напал? Он вдруг сникает, устало проводит ладонью по лицу, будто стирая с него всякое выражение. Голос теперь звучит глухо и безнадёжно. — Откуда же мне знать, "так" ты что-то сделал или "не так"? Мы же не зелья варим. А в делах секса я абсолютный профан... как ты только что мог убедиться! Смотрит в сторону, веки полуопущены, чёрные волосы свисают, загораживая половину лица — воплощённая скорбь. Ну точно, грызёт себя из-за мнимого предательства. Потому и начал язвить, чтобы я разобиделся и послал его подальше, и он с чувством выполненного долга мог спокойно заниматься самоедством. Не дождётся. Не отпущу. Смотрю на него. Улыбаюсь. Он начинает возиться, пытаясь сесть. С сожалением разжимаю руки. Садится, и тут замечает наши голые животы, измазанные спермой. Застывает, заворожённо созерцая сие, в общем-то, довольно обыденное, явление. Можно подумать, что раньше никогда не сталкивался со стояком и не дрочил в кулак. Хотя... от Сева можно ожидать чего угодно. Может, он придумал какой-то другой способ с этим справляться. Зелье какое-нибудь, или ещё что-то... Косится на меня, осторожно вздыхает. Я улыбаюсь всё шире, и Сев не выдерживает. — Над чем же ты потешаешься? Придумываешь, сколько именно раз я буду должен тебе отсосать за молчание, или радуешься выигрышу в каком-нибудь пари? Это уж слишком. Вскакиваю, хватаю его в охапку и тащу с кровати. Он не сопротивляется — в мгновение ока сообразил, что добился своего — его сейчас вышвырнут. Ага. Якобы!.. Только когда за нами захлопывается дверь ванной, до него начинает что-то доходить, и он разражается каскадом бессвязных выкриков, каких-то невнятных полуугроз-полужалоб, но я, не обращая на них внимания, затаскиваю его под душ и включаю воду на полную мощность. Тугие струи ударяют его по голове, плечам, стекают по лицу, он захлёбывается и замолкает, жмурясь и съёжившись. Отталкивает меня, сползает на пол, закрывая лицо руками... Ну уж нет! Начинаем второй раунд! Рывком поднимаю его на ноги, прижимаю всем телом к стене, силой отвожу его руки от лица и целую — жадно, как попало, куда попало... Вода попадает мне в рот и в глаза, я отдуваюсь, волосы липнут ко лбу и щекам, а руки очень заняты — ими я сжимаю тонкие запястья Сева, распяв его на стенке. Он сопротивляется, мотает головой, уворачиваясь от моих губ, бормочет что-то непонятное, я с удивлением слышу что-то вроде "Vade retro". О, где же ещё и вспомнить латынь, как не в душе, под поцелуями распалённого любовника! Ничего, сейчас ты у меня и английский забудешь! Дотягиваюсь губами до его сосков, закусываю слегка, дую на укушенное место. Струйки воды разбегаются в стороны и вновь смыкаются над маленьким пупырышком... Одним, другим... Сев обморочно стонет, но не прекращает попыток вырваться. Тонкое, гибкое тело оказывается неожиданно сильным и вёртким, он извивается в моих объятиях, словно разъярённый кот, вынуждая прижиматься к нему всё крепче. Боги, я опять забыл, что то, что я делаю — оружие обоюдоострое! Его сопротивление заводит меня самого до такой степени, что перед глазами уже плывёт красный туман. Остаётся только надеяться, что такой же туман застилает сейчас и его глаза... Ну не каменный же он — я никогда не встречал настолько отзывчивого тела! Опускаюсь на колени, не столько осознанным, сколько вынужденным жестом — не держат ноги. Зарываюсь носом в тоненькую дорожку тёмных волос, идущую от пупка к паху, пробегаю по ней языком, потираюсь щекой о снова вставший (кто бы сомневался?) член... Провожу по нему губами, по всей длине — от курчавых завитков до нежно-бархатистой головки... Северус перестаёт сопротивляться, обмякает, стоны перемежаются со всхлипами; он стоит, тяжело прислонившись к стене, и только мои руки не дают ему упасть. Ну что же ты, Принц?! Ну попроси же меня, только попроси! Ты ведь уже поставил меня на колени, ты видишь — гордый лорд Малфой готов на всё! Что тебе стоит сказать несколько слов?! Но он молчит. Мало того, он даже стоны старается сдерживать, лишь судорожно выдыхает сквозь стиснутые зубы. Пальцы сжаты в кулаки. Глаза закрыты. Полукровка. Нищий. Некрасивый. Затравленный. Язвительный. Умный. Наивный. Озлобленный. Гордый. Самый любимый. Единственный. Мой... Он не будет просить. Я буду. — Север... пожа-алуйста! — легонько касаюсь языком головки... Содрогается всем телом. Короткий безумный вздох: — Нет! — Мольба? Или... приказ? Медленно втягиваю в рот его плоть, пробую на вкус... Морская соль... Вода стекает по лбу, щекам... Стонущие всхлипы надо мной, как всплески волн... Я угодил в шторм... Моя лодка перевернулась... Я тону... Спаси меня, Северус! Безотчётным жестом протягиваю руки... и натыкаюсь на его ладони, ищущие мои в том же порыве. Наши пальцы крепко переплетаются, он тянет меня вверх, но я только глубже вбираю его в себя, ласкаю языком, губами, я не собираюсь упускать удовольствие из-за его моральных терзаний. Ты не желаешь просить — ну хорошо же, я вручу тебе это сам, попробуй не взять! Меня и вправду мотает вверх-вниз, словно в штормовом море — с волны на волну, от злости до нежности, от насилия до покорности. Что же он сделал со мной? Каким заклятием проклял?! Его пальцы сжимают мои с силой капкана, тело напряжено, как струна. О, Мерлин, какую дивную мелодию я хотел бы сыграть на этой струне! Как бы я хотел, чтобы она звучала только для меня, чтобы больше никто не посмел её коснуться! Разве дело только в Эванс? Ты ещё кое-чего не замечаешь, моя Эолова арфа, моя штормовая песня! Ты не видишь взгляда, неотступно следующего за тобой уже несколько лет, упорного взгляда чуть раскосых золотистых глаз из-под ржаной чёлки. Может, потому, что взгляд этот принадлежит одному из той ненавистной тебе четвёрки? Одному из любимцев нашего дорогого лиректора? Тихоня, умница, доморощенный интеллектуал... Что он забыл среди Мародёров? Что общего у него с безудержной отвязностью Блэка, с вульгарным честолюбием Поттера, с льстивой пронырливостью Петтигрю? Хотя... хвала Мерлину, что Ремус с ними, что бы их там ни связывало! Потому что он единственный, у кого хватило ума и проницательности рассмотреть моё сокровище. Потому что он единственный, у кого есть настоящий, реальный шанс обратить на себя внимание моего сокровища. И так бы стало, не принадлежи гриффиндорский староста Ремус Люпин к их гнусной компании. Сев никогда не посмотрит в его сторону. И будь я проклят, если хоть одним словом его туда поверну. Моё собственное возбуждение становится почти невыносимым, я придвигаюсь к нему на коленях, обхватываю по-собачьи бёдрами его ногу и потираюсь пахом... Не в силах удержаться, издаю стон наслаждения — ниже колена нога его покрыта редкими жёсткими волосками, прикосновение которых к возбуждённой плоти приносит непередаваемые ощущения. Ох, до чего же!.. С губ Северуса срывается низкий, рычащий звук, он наклоняется вперёд, прижимается лицом к моей макушке, прихватывая зубами волосы и кожу на голове... Целый табун огненных мурашек вспыхивает от его дыхания и стремительно несётся вниз по позвоночнику, рассыпаясь лавой. Рот мой наполняется горько-солёным, я глотаю его сущность, пытаясь одновременно кричать, ибо не кричать не могу — настолько сильно переполняющее меня чувство...Мне сейчас безразлично его название — что угодно — счастье, наслаждение, похоть — не всё ли равно! Я выпускаю его изо рта, вжимаясь пылающим лицом в худой живот, ощущая каждое сокращение мышц, каждую судорогу, пробегающую по его телу. Обвиваю руками его талию, притягивая к себе ещё ближе, чтобы ничего не упустить... Наши пальцы по-прежнему сплетены, поэтому руки его оказываются заведёнными за спину. Он согнут, завязан в узел, он взят в плен, он стонет от осознания своего бессилия... Мне прекрасно знакомо это чувство — чувство, что тебя предало собственное тело, это несколько раз со мной происходило, и я ни за что не хотел бы, чтобы Сев испытал что-то подобное. Но тем не менее... Если уж мне было трудно смириться с этим (а я всегда старался чётко разграничивать потребности ума и тела), то каково это Северусу с его болезненной гордостью и пытливым умом?! Вода продолжает хлестать по нашим склонённым головам и согнутым спинам, смывая всё, что нужно и не нужно — наши слёзы, наш пот, нашу сперму и нашу кровь — вода смоет всё, но что останется? Сев осторожно высвобождает руку и выключает воду. Обрушивается тишина, нарушаемая только падением капель и нашим прерывистым дыханием. Мне страшно отпустить его — вдруг случится что-то непоправимое! Наверное, надо что-то сказать, как-то объясниться... Но во рту до сих пор горько-солёный вкус, горло сжато, а в голову лезут одни чудовищные банальности. Он не выносит банальностей, я знаю... Поэтому я молчу. И чувствую, как ладонь его бережно гладит мои мокрые волосы... — У тебя, наверное, все колени онемели, — низковатый баритончик его странно спокоен. — Вставай, Люц. Мы так замёрзнем. Я только вздыхаю и делаю попытку подняться на ноги, не разжимая рук. Колени от стояния на твёрдом полу действительно одеревенели, я опираюсь на плечо Северуса, стараясь не закряхтеть от боли, как дряхлый старик. Он стоически выдерживает мой вес, даже почти не сгибаясь, он, наверное, куда крепче, чем кажется, но Мерлин мой, как же он худ и тонок! Талии может позавидовать любая, самая изящная красавица Слизерина, даже у Нарси она полнее. Правда, в отличие от Сева, без одежды я её не видел, но это всего лишь вопрос времени. Они с Северусом ведь на одном курсе, а значит, через два года я торжественно надену ей на палец обручальное кольцо. Ничего особенного, обычный брак по договорённости родителей, и не из самых худших. Нарцисса мне нравится, я ей, кажется, тоже не противен, мы неизменная (и, смею заверить, самая красивая) пара на всех балах и приёмах с тех пор, как ей исполнилась четырнадцать. Мы помолвлены с детства, и это всем прекрасно известно. Существуют только две, нет, три причины, по которым я не буду спокоен, вступая с ней в брачный союз. Первая — её кузен, которого она, к великому сожалению, нежно любит (конечно же, по-родственному, по крайней мере, с её стороны). Паршивая овца в стаде. Кобель без сдерживающих центров.Чёрные кудри. Пронзительно-синие глаза. Лающий смех. Бесстыдная широкая улыбка. Сириус Блэк. Единственный за многие века гриффиндорец среди многих и многих поколений слизеринцев и редких вкраплений рэйвенкловцев. Очень редких. Выродок, одним словом. Его братишка Регулус учится с нами на Слизерине, но он ещё слишком мал, чтобы что-то собой представлять. Очень тихий, очень красивый, очень себе на уме. Ему сейчас всего тринадцать, и что из него выйдет, непонятно, никакими особыми талантами он пока не блистает. Тёмная лошадка. Не похож на брата, и ладно. Вторая причина — родная сестра Нарциссы. Беллатрикс Блэк. Моя ровесница, нынче мы вместе заканчиваем Хогвартс. Впрочем, мне категорически не хочется употреблять слово "вместе" по отношению к Белле, даже если это вполне невинная учёба на одном курсе. Все семь лет я боролся с тошнотой, оказываясь рядом с ней, и мысль о том, что мы делаем что-то "вместе", до сих пор приводит меня в ужас. Мне искренне жаль Нарси за то, что она умудрялась жить (и выжить!) рядом с этим ходячим кошмаром. И ещё больше жаль Родольфуса Лестрейнджа, которому предстоит провести с этим кошмаром всю оставшуюся жизнь. Так и вижу его затравленный взгляд рядом с её — расфокусированным, будто она накачалась маггловской наркотой, обманчиво рассеянным, словно направленным одновременно и наружу и внутрь себя — и находящим то, что внутри, куда более забавным и заслуживающим внимания, чем окружающий мир. Взгляд сумасшедшей маньячки. То, что она вытворяла во время учёбы, повергало в шок даже закалённых слизеринцев. Барьеров для неё не существовало никаких. Но главная причина моей к ней тихой ненависти — её кипящая ненависть к Севу. Это из-за неё он не знал относительного покоя даже на своём факультете. Это из-за неё он вздрагивает от любого случайного касания. Это из-за неё он всегда словно покрыт ледяной коркой, и удастся ли мне растопить этот лёд теперь, когда её рядом не будет — большой вопрос. Чем он так раздражал её — непонятно, но несколько раз я видел, как они мерились взглядами. Северус неизменно побеждал, а она отводила глаза, в прозрачной серо-зелёной лужице которых, кроме привычного безумия, мелькало что-то очень похожее на страх. Возможно, она чувствовала в нём превосходящую внутреннюю силу, и ненавидела и боялась именно её. Таким образом, третью причину легко вычислить — это семейство Блэков в целом. Как бы ни стремился я свести общение с ними к минимуму, я всё же навсегда останусь связан с этой семейкой. Визиты бесконечных родственников, приёмы, весенние балы, осенние балы, летние, святочные балы, будь они неладны, вечеринки... и да, собрания у Лорда. К великому моему прискорбию, Блэки — самые фанатичные их приверженцы... ну, разве что кроме Сириуса. Ну, этому удивляться вообще не приходится, он вечно шёл наперекор всему и вся. И своей семье в первую очередь. Наверное, если бы он был способен это сделать, то сменил бы фамилию на Уайт. Может, ещё и додумается. Лорд... Кумир моего отца. И, наверное, частично — мой. Я восхищаюсь им — ибо им нельзя не восхищаться. Будучи школьником, я часто слышал его имя от отца, тот произносил его с благоговейным придыханием, и это вызывало у меня двойственное чувство. Отец всегда был для меня непререкаемым авторитетом, я подражал ему во всём, копировал его движения, мимику, интонации, я искал его одобрения, и когда он произносил сдержанное: "Настоящий Малфой!", сердце моё пело от восторга. Разумеется, человек, которым восхищался мой кумир (неплохой каламбур — "кумир моего кумира!"), не мог не вызвать моего благоговения. И всё же... я не мог простить этому, без сомнения, великому магу невольного крушения моего сыновнего восхищения, моего уважения и любви к человеку, которому был обязан своим существованием. Я был свидетелем того, как отец мой теряет себя, становясь всё больше похожим на... О, даже не похожим — пародией! В своей слепой преданности он сам не замечал, что выглядит... смешно. И вот эта боль, это оскорбление, в котором Лорд, скорее всего, был и не виноват, мешало отдать своё сердце ему без остатка... ... Удивительно, как много можно передумать всего за какую-то минуту, даже часть минуты, пока пытаешься подняться с колен в душевой, цепляясь за плечи худенького мальчика с самыми чудесными в мире глазами, только что ставшего твоим любовником! Я выпрямляюсь наконец, поднимаю голову, делаю глубокий вдох, но ощущение такое, будто дышу вакуумом. Веки тяжёлые-тяжёлые, сил хватает только на то, чтобы разомкнуть ресницы, встретить обеспокоенный взгляд тёмных глаз и выдохнуть в его распухшие искусанные губы: — Не бросай меня, Сев!.. И я благополучно скрываюсь в обмороке. Последнее, что чувствую — тонкие руки, обхватившие меня под мышками и прижимающие к чему-то обжигающе-горячему. Не может быть, чтобы это было его тело... ... Прихожу в себя я уже на собственной кровати, завёрнутый в полотенце, словно ребёнок — в пелёнку. Такого огромного полотенца у меня сроду не было, наверное, Северус его увеличил. Но как он ухитрился транспортировать мою бессознательную тушку из ванной, завернуть в полотенце и поднять на кровать? И где он сам? Неужели ушёл? Или надорвался, возясь со мной, потерял сознание и валяется теперь где-нибудь на холодном полу? Я ведь отнюдь не пёрышко — минимум в полтора раза его тяжелее! — Северус! — от паники, охватившей меня, голос мой срывается на фальцет. — Сев, где ты?! Откуда-то из-за моей головы доносится приглушённое оханье, и в поле моего зрения возникает полуодетый Северус с какими-то тряпками в руках. Сырые после душа волосы взъерошены, глаза испуганно расширены. — О, Мерлин, Люц! Ты спятил — так пугать?! Чего ты орёшь?! Тебе своего обморока мало, ещё и мой инфаркт понадобился? Он говорит сердито, острые брови нахмурены, но в глазах тревога, которую он тщетно пытается скрыть. — Как ты? — присаживается на край кровати. — Прекрасный принц изволил прийти в себя полностью? Или частично? Я так рад, что он никуда не делся, что он в порядке, что он снова язвит, сидя рядом со мной на моей кровати, что губы мои сами собой расплываются в улыбке. — Значит, частично, — вздохнув, заключает он. — Раз только и можешь идиотски ухмыляться. Членораздельная речь ещё не вернулась. Я высвобождаю из-под полотенца руки и сжимаю его ладонь. Длинные пальцы подрагивают, отвечая на пожатие, но лицо каменеет, и он отводит глаза. — Не бросай меня, Сев! — я повторяю свои последние слова перед обмороком, потому что боюсь, что он тогда их не расслышал или не понял. — Пожалуйста. Не бросишь? Я смотрю на его склонённый профиль. Я глажу его хрупкое запястье со вспухшим следом от недавнего укуса. Я слежу за движением длинных тёмных ресниц. Я не могу отпустить его и не могу оставить его себе. Могу только просить. В который раз за этот бесконечный вечер. Он по-прежнему верен себе. Он ни разу ни о чём меня не попросил. Только задавал вопросы, бесконечные вопросы... и, кажется, всерьёз ждал ответов. Он не хочет чувствовать, это слишком больно для него. Он хочет только знать. А чтобы знать, надо спрашивать. Он — человек-вопрос. Я провожу кончиками пальцев по его плечу. На тонкой белой коже отчётливо видны синяки... и на груди... и на шее... неужели это я такое натворил? — Любуешься? — вполголоса осведомляется он. Я киваю. — А себя ты видел?.. Качаю головой, но к паху снова приливает тепло, и сердце подпрыгивает. Вот что он такого сказал, что после обморока я снова готов рвануться вперёд?! — А ты посмотри! — он откидывает в сторону край полотенца. Нервно сглатывает, скользя взглядом по моей груди. Я невольно скашиваю глаза вниз... О, Мерлин, какая роскошь! Сине-багровые засосы со следами укусов рассыпаны так щедро, что даже сосчитать их представляется затруднительным. Плечи, руки, грудь, живот... Соски похожи на невиданные цветы с пышными лепестками... И это всё — мне?! — Это ты ещё шею не видишь, — констатирует Сев невыразительным голосом. — Акцио зеркало! На, полюбуйся! — он суёт мне в руку зеркальце и отворачивается. — Посмотри. Нравится? Ещё как! Я молча рассматриваю свою шею, поворачиваю голову туда-сюда и изо всех сил сжимаю губы, силясь удержать блаженную улыбку. Ах, Север, если бы ты знал, КАК мне нравится учинённое тобой безобразие! Самый лучший подарок! Откладываю зеркало на столик и решительно сажусь на постели. — Я... — Я хотел сначала всё это сразу залечить, но потом решил сперва тебе показать... чтобы ты подумал... ещё раз, — Северус говорит совершенно спокойно, только ресницы вздрагивают. — Разумеется, я всё сейчас уберу. Он поднимает палочку, но я хватаю его за руку. — Я не буду это лечить. Глаза его изумлённо распахиваются. Осторожно вынимаю палочку из его пальцев, кладу рядом с зеркалом. Обнимаю Сева за талию, привлекаю ближе и наконец-то позволяю себе широко улыбнуться. — Ни за что не буду! — Спятил, да? — Северус смотрит на меня сверху вниз. — Ты соображаешь, что говоришь? — Уверяю тебя, я вполне вменяем. И я не хочу стирать это. С какой стати? — С какой стати? — повторяет он, не веря собственным ушам. — С какой стати?! — гневно шипит, встряхивая меня за плечи. — Ты собираешься ЭТО демонстрировать ВСЕМ?! — А ты считаешь, что я собираюсь выйти к завтраку в неглиже? Конечно же, я буду одет! — А вокруг шеи обмотаешь зимний шарфик?! Он злится по-настоящему, верхняя губа подёргивается, прищуренные глаза сверкают, голос падает почти до шёпота. — А зачем мне шарфик с таким прекрасным ожерельем из поцелуев? — и прежде чем он успевает увернуться, я быстро чмокаю его в кривящиеся губы. И удерживаю до тех пор, пока ладони его не ложатся мне на плечи, а пальцы не зарываются в непросохшие волосы. Горячие искры его прикосновений вновь пронизывают меня насквозь, я углубляю поцелуй, медленно скольжу языком по его губам, пока не дожидаюсь ответа, и невольно закрываю глаза. Что и требовалось доказать — хотел успокоить его, а "поплыл" сам! Северус уже не отвечает, а целует с отчаянной страстью, лихорадочно прижимая мою голову к своему лицу, наполняя меня жидким огнём... Я ласкаю его спину, изящный изгиб поясницы, накрываю ладонями твёрдые полусферы ягодиц, я готов обвиться вокруг него, чтобы продолжать чувствовать его желание... Одно его слово... лишь одно — и я раскроюсь до конца для него, только для него!.. Сев с усилием отрывается от моих губ, рвано дышит, щекой я ощущаю, как прерывисто вздымается его худенькая грудь. Он легонько тянет меня за волосы, и я покорно запрокидываю голову, глядя ему в лицо. На скулах его цветут яркие пятна румянца, взгляд нестерпимо сияет... — Извиняться я не буду, — сухой тон удивительно не вяжется с жадным блеском его глаз. — И не надо, — соглашаюсь я. — Сам напросился. — И намерен напрашиваться дальше. — И ты с ума сошёл. Тебе нельзя появляться на людях в таком виде! — Мне можно, и мне наплевать. А вот тебе свои синяки стоит убрать. Он по-кошачьи рассерженно фыркает. — Ты как скажешь!.. Можно подумать, что кого-то волнуют мои синяки! Я-то как раз могу выйти хоть в зелёную крапинку, хоть в жёлтую полосочку — никто и глазом не поведёт в мою сторону! — Северус! — Ох, только не начинай снова! Замолкаем оба. Сердито сопим друг на друга, как два ежа на дорожке. — Сев, я никому не скажу, что это ты... — вырывается у меня с мольбой. — Вот спасибо! А то я было подумал, что ты собираешься дать в "Ежедневном Пророке" объявление и развесить в Хогвартсе плакаты с колдографиями! — Ну зачем ты так?! — Как? А о Нарциссе ты подумал?! Или, может, на её чувства тебе тоже "наплевать"? Ой... — Нарси поймёт. Она умница. — Может, и поймёт, да. Только что она при этом почувствует?.. — Но ведь она не обиделась даже тогда, когда... — я осекаюсь. Левая бровь Сева взлетает вверх. — Когда — что?.. Это похоже на удар под дых. Я давлюсь непроизнесёнными словами, щёки начинают предательски гореть. Я не знаю, куда деть глаза, а его взгляд делается вдруг очень спокойным и внимательным. — Даже так... — тихо произносит он после паузы. — Ясно. То-то у меня в голове что-то вроде как не сходилось... Вот теперь всё сошлось. — Да что сошлось, Север? Что ты... Он убирает руки из моих волос и осторожно расцепляет мои у себя на поясе. Кладёт их мне на колени, словно неодушевлённые предметы. Отступает на два шага... И вдруг, с силой хлопнув себя по бёдрам, разражается хохотом. От неожиданности я вздрагиваю и едва не падаю с кровати. Что с ним? Он внезапно сошёл с ума? Северус хохочет так самозабвенно, что на глазах его выступают слёзы, он всплёскивает руками и запрокидывает голову, тяжёлая грива мокрых волос хлещет его по плечам и щекам. Я в первый раз вижу, чтобы он до такой степени веселился. Или... не веселился? Мне становится страшно. Я срываюсь с места, бросаюсь к нему, путаясь в некстати завернувшемся полотенце, но он пятится от меня, судорожно всхлипывает и сквозь смех выталкивает из себя бессвязное: — Ну надо же... я бы никогда... везде успели!.. Ну, Блэки!.. Ну и традиции!.. Что значит — кровь не вода! А Нарси-то, Нарси!.. Ой, не могу! Лишь бы в лоно... семьи... Всё что угодно!.. Он снова заходится в приступе безудержного смеха, мотая головой из стороны в сторону, как окунувшийся в воду щенок. Я ничего не понимаю из его возгласов, но подозреваю, что он сейчас додумался до чего-то такого, до чего мой ум не дошёл. Я осторожно касаюсь его плеча, он хватает меня за обе руки, смотрит в лицо мокрыми глазами и наконец-то справляется со смехом — Из-звини, Люци, — выдавливает он хрипло, всё ещё заикаясь, — просто это... так просто... я-то думал — что это? А это — семейный кодекс, я-то в него никак не вписывался, понимаешь?.. Интересно — Вальбурга знает? Не может быть, чтоб не знала! А отец твой... скорее всего, не в курсе. Представляешь, Люциус, — говорит он уже тихо и серьёзно, — я сейчас как никогда близок к тому, чтобы восхититься Блэками. Вот уж кто как никто другой умеет воспользоваться ситуацией! Учись, Люц! Я не успеваю следить за ходом его мысли, но какие-то детали зацепляются за сознание и постепенно начинает вырисовываться некая схема. Сириус. Нарцисса. Беллатрикс. Вальбурга. Блэки. Лоно семьи... Отступник... Мой отец...а при чём тут он? Получается, ни при чём... так же, как и Северус... Они в эту схему как-то не влезают. Ненависть Беллы к Снейпу... и странная лояльность Нарциссы к бессовестным притязаниям братца на нечто, уже почти принадлежащее ей. Нечто... вернее, некто. Я. Люциус Малфой. Северус глядит на меня, и глаза его сверкают каким-то почти маниакальным азартом. — Ну же, Люц! Думай, думай!.. Не может быть, чтобы ты был так слеп! Только не ошибись в исходном. Помнишь, как на четвёртом курсе: если посылка неверна, неверен и вывод. Так, теперь я понимаю. Бурная страсть Блэка ко мне — это исходное, на основе которого Вальбурга попыталась выстроить интригу. Интрига эта охватывала два семейства Блэков и затрагивала третье — то есть, меня, единственного наследника семьи Малфоев, и имела целью возвращение мятежного отпрыска в лоно любящей семейки, дабы тот мог принять обязанности старшего в роду по мужской линии. Если после смерти Ориона его жёнушка сперва предавалась скорби, то теперь эта скорбь перетекла в беспокойство о принятии наследственных обязанностей — старший наследник, хотя и обладал сильным характером, но был буен и совершенно непредсказуем в поступках. Сказывалась дурная привычка клана Блэков смешивать кровь в различных степенях родства. Вот и получите коктейльчик, извольте радоваться — Сириус Блэк! И ещё неизвестно, что там с младшим, тот вообще тихий омут, в котором может завестись всё, что угодно. Так вот, если всё будет "правильно", и милейший Сири заполучит вожделённую игрушку — послушного мальчика Люциуса Малфоя, который, к тому же, вскоре окажется накрепко связан с семейством Блэков, то... И не менее послушная девочка Нарси, такая понимающая, любящая жена и сестра... а Сириус ведь её действительно любит, пожалуй, единственную из всего клана! И, конечно же, не захочет огорчать. То что же может быть естественнее — муж, жена, кузен жены... Все довольны и счастливы. И блудный сын и брат возвращается в горячие объятия любящей родни. Идиллия! Вот только мой Северус из этой идиллии выпадает, как чужеродный элемент из правильно сваренного зелья. А что будет, если в зелье добавить чужеродный элемент? Правильно, взрыв! Я отнюдь не силён в алхимии, но это правило усвоил хорошо. И вот теперь этот чужеродный... мой драгоценный чужеродный элемент стоит передо мной, глядя мне прямо в душу тёмными бездонными озёрами и шепчет: — Думай, Люц, думай! Ах, Северус, о чём я сейчас способен думать?! Я делаю шаг вперёд, крепко обнимаю ошеломлённого Сева, прижимаю его к себе и, зарываясь лицом в тяжёлые сырые пряди, говорю ему прямо в ухо: — Я тебя никому не отдам! Слышишь? Он медлит несколько секунд, потом всё же кладёт голову на моё плечо, сдержанно вздыхает, но не может смолчать: — Не зарекайся. Куда ты денешься? От прозвучавшей в его словах горечи хочется заплакать, но что толку плакать, если он прав? Куда я денусь, в самом деле? Что я могу? Рассказать всё отцу? Потребовать разрыва помолвки с Нарциссой? А на каком основании? Кто мне поверит? Умозаключения Северуса, как бы ни были они точны, не имеют никакого веса в глазах лорда Малфоя. Нищий полукровка против могущественнейшего клана тёмных магов — ха-ха, не смешите! Да и самому-то Севу это зачем? Ему собственных проблем мало? Мне-то даже в самом худшем случае грозит только неприятный разговор с отцом, а вот Северус вполне может поплатиться жизнью. Я зажмуриваю глаза, я не хочу об этом рассуждать! Не могу, не сейчас! — Что-нибудь придумаем, — бормочу расстроенно. — А надо? — меланхолично откликается он. — Ещё не поздно, давай всё оставим как есть. Тебе скандал очень нужен? Из-за чего? — Ты мне нужен, Сев! — Зачем? — Не знаю. Он хмыкает и наконец-то обнимает меня в ответ. — Ну и кому из нас шестнадцать лет? — Это так важно? Ну пусть мне. Поменяемся? — Хм-м-м?.. Надо подумать... — Взвесить... — я ныряю языком в его ухо. — О-о-отме-ери-ить... — с дрожащим чувственным вздохом он ведёт кончиками пальцев сверху вниз по позвоночнику. Ничего внятного я сказать больше не в состоянии, тело лишь способно с неясным стоном беспомощно изогнуться в его руках. — Ох, нет, Люци, только не снова!.. — он удерживает меня. — Ещё один твой обморок я не переживу! — Я и... не собирался... — с некоторым трудом выпрямляюсь. — Вот и не собирайся. Ложись лучше, — Северус тянет меня к постели. — И отдохни. Хватит с тебя сегодня... потрясений. А то у нас такое зелье получится — не расхлебаем потом. Я смотрю, как он небрежными взмахами палочки заставляет расправиться скомканную, взбудораженную постель. Вяло замечаю: — Что ты сам-то поправляешь? А эльфы на что? — Что?.. А... тьфу, всё время забываю! У нас-то домовиков нет, самому приходится... Ложись уже, жертва злобного вампира! — он протягивает руку, но пальцы его замирают в нерешительности, так и не дотронувшись до пламенеющих на моей груди следов. — А ты? — я ловлю и слегка пожимаю его руку. — Пойду к себе. Третий час ночи — ты в курсе? Северус отнимает руку и начинает собирать свою одежду, разбросанную вокруг кровати — я не обращал внимания, куда что закидываю, поэтому тупо удивляюсь тому, что мантия его свисает с камина, а рубашку он выуживает из-под стола. Задумчиво рассматривает то, что от неё осталось — один рукав почти оторван, на спине огромная прореха, пуговицы рассыпаны по полу — вот, оказывается, что я пересчитывал! — Репаро! Репаро!.. И как ты умудрился, Люц?!.. Репаро! — Можно подумать, я о рубашке тогда беспокоился! — я чувствую себя виноватым. Над его одеждой и так весь Хогвартс потешается. Джеймс Поттер как-то высказался, что что, мол, домовые эльфы, и то одеты лучше, а Блэк предположил, что за ними-то, небось, Снейп одежду и донашивает. Никто из них не заметил, как побелел и закусил губу Люпин — все ржали над шуткой Сириуса. На их месте я был бы поосторожнее в высказываниях, которые могут быть обоюдоострыми — ведь одежда Ремуса вряд ли в лучшем состоянии, разве что не заляпана пятнами от зелий, которые не всегда выводятся даже магией. Помнится, Северус тогда даже ничего им не ответил, только посмотрел внимательно и презрительно усмехнулся. Теперь я уверен, что взгляд этот предназначался именно Люпину, и могу поклясться, что Сев подумал то же, что и я. Но до Мародёров это так и не дошло, особенно когда Петтигрю, пища, покатился по полу от смеха, внимание их было обращено на "тонкого" ценителя их шуток. — Не сомневаюсь, что ты беспокоился исключительно о моей персоне! — если не смотреть на Северуса, можно подумать, что в этот момент он отвешивает насмешливый поклон. На самом деле, он "кланяется" только голосом — он это умеет. — Сев! Не уходи! Замирает на мгновение. — Ну, пожалуйста! Прошу, останься! Садится рядом со мной на кровать. — Если я останусь, то ты ведь ни за что не заснёшь. И мне не дашь. — Ну и что? Завтра суббота. Усмехается, берёт мою руку, робко перебирает пальцы. Бросает на меня взгляд из-под ресниц, и во взгляде этом я вижу непонятную смесь эмоций — нерешительную нежность, какую-то досаду, тоску, обречённость... Словно он решается на что-то, что заведомо не несёт для него ничего хорошего. Неужели отношения со мной для него — лишь банальная сублимация страсти, которую он испытывает к... О, Мерлин! Горло неконтролируемо сжимается от обиды, и в то же время я понимаю, что обижаться не имею права, ведь я-то шёл на это сознательно. Сам напросился, как выразился Сев. — Ты чего ревёшь? — голос его выдёргивает меня из пучины обиды, в которую я, оказывается, провалился. — Я? Реву? — провожу ладонью по щекам. Они мокрые. — Ничего. Просто так. Не обращай внимания, это просто... — Ну да, — кивает он. — Это просто. А потом, без всякого предупреждения, сжимает моё лицо в ладонях и целует несколько раз, нежно, отрывисто... невыносимо чувственно... Я и не замечаю, как оказываюсь лежащим на подушках, а Северус склоняется надо мной; щекоча волосами, слизывает мои слёзы со щёк и глаз, потирается носом о мой лоб и шепчет, шепчет, окончательно сводя меня с ума: — Это просто... совсем просто... просто, оказывается, ты плакса, Люц... Глупый ребёнок... плачешь из-за игрушки... ш-ш-ш, не говори ничего... Я останусь, останусь, наплевать на всё... только не плачь, ребёнок... я здесь... Он ложится рядом, уютно прижимаясь всем телом к моему, гладит по плечам, по спине, обводит губами мою скулу, дышит в ухо... Так упоительно хорошо, так спокойно рядом с ним... Как я всю жизнь прожил без него?.. Прижимаю Северуса к себе как можно теснее, вдыхаю его запах и не могу надышаться. Мой. Никому не отдам. — Спи, Люц. Я здесь... Только осторожней, ладно? — Что? — Не задуши меня во сне, — сдержанно-ласковый смешок. — Что ты! Только не уходи, не бросай меня! Вздох. Невесомый поцелуй в мочку уха. — Куда ж я денусь? — Я тебя люблю, Сев... — Угу. Спи, я рядом. Я что-нибудь придумаю. Нет, не целуй меня... Спи спокойно... Впервые я засыпаю, держа в руках своё счастье. Такое нервное и горячее, но такое... моё счастье... мой Северус... Я сплю.
