Чужеродный элемент

      Кто-то трясет меня за плечо, тянет за волосы, даже за ухо дергает ... Боги, ну зачем меня так бесцеремонно вытаскивают из блаженной нирваны?.. Мне снился такой чудесный сон, зачем его сломали?.. Убью того, кто осмелился... сейчас, вот только глаза открою...       — Люц, проснись! Просыпайся, слышишь?.. О, Мерлин, вот дрыхнет лорд!.. Люциус!!! Да просыпайся же ты... Скоро весь факультет встанет, я же тогда не выйду отсюда! Люциус! Ну выпусти ты меня, и можешь дальше спать! Люци!       Голос... Такой знакомый, такой любимый!.. Голос из моего прекрасного сна. Шелк и бархат... даже когда звучит так сердито! А почему, кстати, сердито?       — Да Люц же!.. Просыпайся, Мордред тебя задери, открой глаза! Отпусти меня, наконец! Вцепился, как в последнюю надежду! Ну, Люц! Все, сам напросился!       Я чувствую, как к моему лицу прижимается что-то упругое, влажное, быстрые поцелуи оживляют мои пересохшие за ночь губы, чужой язык скользит внутрь рта, мягко толкает мой; по телу прокатывается волна огня, я отвечаю не думая, плыву... М-м-м, сон продолжается... И вдруг резкая боль в верхней губе заставляет меня, вскрикнув, открыть глаза. Зачем? За что?!..       Надо мной, загораживая обзор черными свисающими прядями волос, склоняется бледное лицо с темными кругами под еще более темными глазами. Нос с горбинкой, припухшие губы... Мерлин мой, это же Северус! Выходит, это не сон?.. Какое счастье!..       — Еще улыбается! Наконец-то! С добрым утром, милорд! — тон язвительный, а глаза тревожно блестят.       — Сев... Ты мне снился!       — Так. Если ты меня сию минуту не отпустишь, тебе приснится Агуаменти на физиономию! Ты знаешь, который час?!       Я отрицательно качаю головой. Какая разница, сколько там времени? Главное, мой сон оказался явью!       — Половина седьмого, к твоему сведению! Скоро все проснутся, как я тогда выберусь?       — Сев... Поцелуй меня еще раз, а? Только не кусайся!       Мученический стон.       — М-м-м, Люц, ты издеваешься, что ли? Какие поцелуи? Не понимаешь, да?       — Чего?       — Ах, ты... думаешь, я железный? Когда ты тут... Такой... Если я тебя сейчас... еще раз... у меня ж тоже крыша съедет, как и у тебя! А двое идиотов в одной кровати — многовато, не находишь?       — В самый раз! — уверяю я, притягивая его голову к себе. Он сжимает было губы, но быстро сдается, приникает ко мне всем телом, лихорадочно гладит по лицу, что-то невнятно выстанывает мне в рот... Я уже настолько не сплю, что готов перейти к активным действиям, но...       Сев отрывается от меня с протяжным вздохом, откидывается на спину и шепчет в пространство:       — Мерлин, Люц, что ты наделал?! Что мы наделали, дураки?! Ну ладно, ты, с тебя как с гуся вода, но я-то, я! Что ты со мной сделал, а? И зачем, зачем?!..       — Просто я тебя люблю, Сев. Не знаю, зачем, — тихо говорю я, поворачиваясь к нему лицом. — Это правда, вот и все. Ты жалеешь?       Он скашивает на меня глаза, медленно качает головой, грустно улыбается.       — Нет. Что сделано, то сделано. Зелье обратно на компоненты не разберешь. Что-то мы с тобой сварили... теперь остается только следить, чтобы котел не взорвался...       Закидывает руки за голову, потягивается так, что я отчетливо слышу хруст в его позвоночнике, и вскакивает с кровати.       — Я с тобой все себе отлежал. Ты не выпускал меня ни на секунду! Целый год без плюшевого медведя? Соскучился?       — При чем тут медведь?       — Ну, спят ведь дети с мягкими игрушками. Мне, например, в четыре года мама подарила плюшевого волчонка, — Северус снова собирает свою одежду, между делом чинит ее Репаро и накладывает освежающие заклинания. — Я с ним спал лет до девяти...       — А потом? — я тоже встаю и, потягиваясь, наблюдаю за ним.       — Потом... — Сев останавливается посреди комнаты, опускает руки и отрешенно смотрит перед собой. — Потом его нашел отец. Разорвал и выбросил на помойку. Подальше от дома, чтобы я не отыскал.       — Мерлин, зачем?!       — Мама, она... понимаешь... она купила игрушку тайком от него... Деньги скопила по крошкам, выкраивала из тех, что он ей на хозяйство выдавал. Отрывала от его собственности. От выпивки... — глаза его расширяются, он гипнотизирует какую-то невидимую точку в пространстве. — Я его пять лет прятал, а потом как-то прокололся... До сих пор, не поверишь, жаль этого волчонка...       Он криво и нервно усмехается, словно стыдясь своей детской чувствительности, и быстро скрывается за дверью ванной комнаты.       Мне неловко, почему-то хочется извиниться за дикость этого маггла, будто я тоже чем-то виноват. Это как подслушать чужой любовный шепот во сне, или подсмотреть чужие воспоминания без ведома владельца, пусть даже и нечаянно. Дернуло же меня за язык расспрашивать!       И все-таки почему-то это мне льстит, хоть и стыдно. Вряд ли его любезная Эванс удостоилась этого откровения. Зуб даю, что нет.       Тихонько приоткрываю дверь ванной. Северус стоит под душем, запрокинув голову, вода стекает по волосам, широким костлявым плечам, тонкое белое тело слегка выгнуто и странным образом расслаблено, укрытое прозрачными струями, словно мантией-невидимкой. Невидимкой наоборот… Глаза закрыты, лицо спокойное… Мой… мой! Мерлин, неужели?       Стиснув зубы, заставляю себя закрыть дверь. Пусть расслабится хотя бы в дУше, ему не часто выпадает такая возможность.       Сажусь на кровать, рассматриваю аккуратно сложенную на стуле одежду Сева. Да… даже если и не помнить услышанное, то глядя на неё, можно сделать определенные выводы о характере его родителей. И дело не в их богатстве или бедности. Просто… что-то такое просвечивает, не берусь сказать, что. И не мне их судить, разумеется. Но…       Северус одевается, как мальчик из приюта. Ничего лишнего. Ничего своего, присущего ему как личности, за исключением, конечно, невыводимых пятен от зелий. Всё простое, тёмное, немаркое, невыразительное… Казённое, вот какое. И сидит на нём плохо. Потому что даже маггловская мать, я уверен, позаботилась бы каким-нибудь своим способом сделать так, чтобы одежда была ушита или выпущена в нужных местах и сидела по фигуре. Но нет, это просто одежда. Купленная для того, чтобы защищать от холода и прикрывать наготу. И всё. Никого не заботит, подходит ли она к цвету его волос и глаз, не сползают ли брюки, не слишком ли широки или узки рукава рубашки. Одежда есть, и он её носит. И будет носить впредь, сколько родители сочтут нужным. И горевать о выброшенном плюшевом волчонке.       Мерлин, как грустно!..       Но теперь я, кажется, знаю, что подарить ему на Рождество.       Дверь ванной распахивается, и выходит Сев в полотенце, обёрнутом вокруг бёдер.       — Долго я, да? Извини, пришлось ещё синяки залечивать.       Он слегка посвежел после душа, тяжёлые волосы аккуратно расчёсаны, высушены, очевидно, заклинанием, кожа вновь безупречно белая, губы выглядят такими, как всегда… Только в глазах поселился некий новый блеск. Надеюсь, что я имею к нему какое-то отношение.       Я молча шагаю ему навстречу и, прежде чем он успевает опомниться и отстраниться, ловлю его губы своими. Как хорошо, что мы одного роста!       От него пахнет лимонным мылом и моим сандаловым шампунем, и мне отчего-то страшно приятно, что он не стал чиниться со своей гордостью и воспользовался ими. От него пахнет мной, значит, ему со мной понравилось — вот такой хвастливый детский вывод!       — М-м, Люц, не глупи! — он всё же отстраняется. — Ты сейчас сведёшь на нет все мои косметические усилия!       — Я осторожно…       — Скажи это своим губам. А ОНИ пусть передадут зубам и языку.       Я тихонько смеюсь, легонько прикусывая кожу над его ключицей. Она тут чуть неровная… э, да это шрам, и довольно старый, он уже побелел и почти слился с кожей. Откуда на нём эти маггловские отметины — их же легко свести магией, ей не поддаются только рубцы от проклятий? Ладно, спрошу как-нибудь потом.       — Ты когда-нибудь отправишься в душ, или мы так и будем торчать посреди комнаты и лизаться, как два щенка? — бормочет он грубовато, и после крошечной паузы смущённо добавляет: — Я есть хочу…       Ещё бы ему не хотеть — он ведь вчера не ужинал, и я не уверен, обедал ли! Ну что бы мне догадаться и накормить его вчера! Эльфы охотно притащили бы нам чего-нибудь пожевать. Но теперь уже поздно сожалеть о собственной слепоте — хоть позавтракать по-человечески он должен! Да и я тоже…       Отсюда вывод — неразделённая любовь лишает аппетита, а разделённая, стало быть, разжигает… М-да… все виды аппетита…       — Я быстро, — обещаю я, с неохотой выпуская его плечи. — Ты только не убегай, ладно? Подожди меня.       — Куда ж я денусь?! — притворно вздыхает он. — Ты столько чар на дверь понавешал с перепуга, теперь не разберёшь, как снимать!       Мне смешно, но я позволяю себе фыркнуть уже только в ванной. Не разберёт он, как же, рассказывай! В чарах он ничуть не слабее, чем в зельях, иначе как бы стал экспериментировать в пустых классах, не наложив предварительно сильные охранные и отвлекающие чары, чтобы никому не пришло в голову сунуться в помещение чисто из любопытства!       Быстро моюсь, чтобы не заставлять голодного Сева ждать. На минуту задумываюсь, любуясь в зеркале отметинами его губ… Нет, не буду залечивать, назло Блэку не буду! Пусть смотрит, коли есть охота! Пусть вывихнет все мозги, если они у него ещё остались, пытаясь догадаться, кто же оставил на объекте его страсти такие шикарные метки! А к Севу не придерёшься — на нём ни единого синяка. И губы… м-м, нормальные… если не присматриваться слишком внимательно. Но ведь не полезет же Блэк вплотную рассматривать губы Северуса! Ей-Мерлин, это даже смешно!       Сразу же по возвращении домой пошлю Севу приглашение провести каникулы в Малфой-мэноре! Думаю, ни мой, ни его отцы не будут против.       Причёсываюсь, высушиваю волосы, убираю их в хвост и, наспех обмотавшись полотенцем, выскакиваю из ванной.       — Не устал ждать? Сейчас оденусь, и есть пойдём.       Северус, уже полностью одетый, приобрёл свой вполне обычный небрежный вид. Может, чуть менее небрежный, чем обычно, ибо волосы, чистые и причёсанные, загораживают его лицо тяжёлой блестящей волной. Он поворачивает ко мне голову, и при виде покачнувшихся искристых прядей сердце моё подпрыгивает.       — Ты выходи первый, Люц. Если кто-нибудь уже обретается в коридоре, отвлеки и уведи с собой. А я выскочу следом, пережду где-нибудь в переходе и догоню вас позже. Дезиллюминацию на себя наложу, чтоб вернее было. Тебе лишние неприятности не нужны, скандал и так будет изрядный.       — Какой скандал? Из-за чего? — изумляюсь я, но голос звучит фальшиво, и Сев укоризненно щурится.       — Из-за этого твоего выпендрёжа, — он сухо кивает на мою шею. — Не думай, что Нарцисса это всё так оставит. Я — не Сириус.       — И слава Мерлину! — вырывается у меня.       — Ладно, не буду больше оспорить. Делай так, как считаешь нужным.       Рубашку я всё же выбираю с закрытым воротником, но это помогает мало, засосы под ухом и в верхней части шеи всё равно нагло заявляют о себе. Надеть мантию? Нет, это только внимание привлечёт — уроков нет, лето, субботний день — а юный лорд Малфой вырядился словно на экзамен! Уж лучше так…       Сев терпеливо ждёт, глядя в пол. Смотрю на часы. Боги, до завтрака двадцать минут, и в коридорах наверняка полно народу, несмотря на выходной, целая толпа после завтрака ринется в Хогсмид.       — Всё, пошли, — я направляюсь к двери. Снимаю чары, и Сев сразу же встаёт так, чтобы открывающаяся дверь прикрыла его. Слышу, как он за моей спиной бормочет заклинание Дезиллюминации. В последний момент, перед тем, как открыть дверь, вдруг ощущаю, как лёгкая, невидимая уже рука, будто прощаясь, пробегается по моим волосам.       Я резко останавливаюсь, застываю на месте, к горлу подкатывает комок. Какая же я, всё-таки эгоистичная сволочь!       Круто поворачиваюсь, ловлю еле видного под чарами Северуса, и, крепко обняв, шепчу ему в ухо:       — Прости меня, Сев!..       Короткий смешок, меня обхватывают за шею тонкие руки, призрачные губы чмокают в нос. Он же меня и утешает!       — Не плачь, милорд! Обойдётся! — в насмешливом голосе сквозит, однако, непонятная обречённость. — И вообще мне теперь непонятно, кого из нас должны дразнить Нюниусом!       Хочу что-то ответить, но всхлипываю невесть отчего.       — Всё, всё! — чуть шершавые ладони вытирают мне выступившие слёзы. — Вытри щёки и иди. Смелее! — он вдруг прижимается лицом к моей щеке и, замерев, судорожно вздыхает.       Целую его в висок и решительно дёргаю дверь.       Нам везёт — в этот момент коридор пуст, но за дверями спален слышны голоса, вот-вот студенты отправятся на завтрак. Надо торопиться. Сев неслышной тенью проскальзывает мимо меня и скрывается за поворотом. И очень вовремя — я успеваю сделать лишь несколько шагов, когда открывается дверь одной из спален и выходит кто-то из студентов. Машинально здороваемся и направляемся к лестницам, ведущим в Большой зал. Стараюсь держаться по возможности непринуждённо, да это и нетрудно, в полутьме коридоров подземелий никто ничего особенного во мне не видит, да и не присматривается.       Неторопливо следуем к лестнице, когда нас нагоняют Мальсибер и Эйвери, соседи Северуса по спальне.       — Люциус! — я оборачиваюсь на оклик. — Доброе утро!       Степенно киваю в ответ. Эйвери пристраивается рядом, явно желая что-то сообщить. Вопросительно смотрю на него.       — Что-то случилось, Райан?       — Да ничего особенного, в сущности… Просто я подумал, что тебе надо бы знать, как старосте…       — Так что?       — Снейп не ночевал сегодня в спальне.       Да. Правда. Ничего особенного…       — Вот как? И где же он ночевал?       Эйвери пожимает плечами.       — А Мордред его знает!       Слегка морщусь, как бы досадуя.       — Это что, впервые? Раньше такого не случалось?       Снова пожимает плечами.       — Да нет, почему? Не раз бывало.       — И в чём проблема сегодня?       — Ну… после вчерашнего… я подумал…       — А что случилось вчера? — я настораживаюсь. Совсем вылетело из головы, что я до сих пор не знаю причины, приведшей вчера Северуса на Астрономическую башню.       Плечи Эйвери снова поднимаются. Мерлин, он что, не может ответить просто так, без ужимок?       — Ну, я сам не видел… кто-то из ребят говорил, что эти чёртовы Мародёры над ним здорово прикололись… как бы он не натворил чего-нибудь…       С трудом сохраняю маску спокойного безразличия. Не беспокойся, Эйвери. Не натворил. Но не натворил благодаря не вам. Ах, Северус, глупый гордец!       — А если более внятно? Что именно сделали эти… Мародёры, и что случилось со Снейпом?       Если он ещё раз пожмёт плечами, я его просто пристукну!       — Да не знаю я, просто слышал от кого-то. Даже не с нашего факультета. Не буду же я их о Снейпе расспрашивать! — Эйвери даже усмехается заискивающе, как бы приглашая меня тоже посмеяться над такой нелепостью — беспокоиться о Снейпе!       Я улыбаюсь, но совсем не той улыбкой, какой он, видимо, ждал.       — Всё верно, Эйвери. Ты не обязан расспрашивать студентов других факультетов о неприятностях, случившихся с вашими сокурсниками. Это обязан делать я, как староста. И я обязан был сделать это вчера. А сегодня я спрашиваю тебя — почему вы не поставили вчера меня в известность о происшедшем? Почему я узнаю об этом только сегодня, и почему у Снейпа была впереди целая ночь для действий, могущих нанести вред ему самому, студентам других факультетов и репутации школы в целом?       Про репутацию школы я, пожалуй, переборщил. Глаза Эйвери жалобно расширяются (он, видимо, слишком ярко представил себе масштаб последствий), и, заикаясь, он начинает жалко бормотать:       — Я… не подумал об этом… прости, Люциус! Я как-то не придал этому значения… да это же Снейп, что ему сделается!       Вот когда настало время благодарить моего отца за науку "держать лицо" в любой ситуации! Если бы не он, то я, наверное, сию минуту скончался бы как староста и воскрес как узник Азкабана. Иными словами, задушил бы Эйвери на месте своими руками и без всякой магии.       — Возможно, — говорю как можно высокомерней, мысленно замораживая вскипающую ярость, — Снейпу ничего и не сделается. Возможно, всё обойдётся без последствий. А возможно — и даже наверняка — пять лет назад Распределяющая Шляпа ошиблась. Ей следовало бы направить тебя, Эйвери, на Гриффиндор или на Хаффлпафф, ибо Слизерина ты явно недостоин. Только представители вышеупомянутых факультетов могут относиться к позорным фактам с такой вопиющей безответственностью.       Эйвери оскорблён до глубины души. Губы его дрожат, лицо покрывается неровными красными пятнами, голос срывается.       — Но, Люциус!.. Посуди сам, что я мог сделать? С Мародёрами схлестнуться?! Из-за Снейпа?! Чтобы они меня так же, как и его — вниз головой?!.. Да кто он мне, в конце концов? Всю комнату вон своими компонентами провонял — продохнуть нельзя! Тумбочка под чарами, кровать под чарами, не сунешься, не выкинешь эту гадость! Слово скажешь — он тебе десять, и всё такие, что лучше бы Ступефаем по башке! От него один раздрай в комнате! Провалился бы куда — всем бы лучше только стало!       Я выслушиваю его речь, полузакрыв глаза, со скучающим видом. Ох, знал бы ты, Эйвери, чего мне стоит этот вид! Вниз головой, значит. То-то Северус так дёрнулся, услышав от меня нечаянно сорвавшиеся слова! Он принял их за намёк. Решил, что мне известно о происшествии, и я издеваюсь намеренно. Теперь мне многое понятно в его реакциях. Ах, Север, Север…       — А скажи-ка мне, Райан, — как можно мягче осведомляюсь я, — если взять все ваши с Мальсибером эссе по зельеварению с первого по пятый курс и обработать Диагностическими чарами… чьим почерком они окажутся написаны? Ну, с первого — это, конечно, чересчур, но с третьего — точно. На первом курсе вы ещё давали себе труд хотя бы переписывать их самостоятельно. А на третьем он уже освоил чары, изменяющие почерк, не так ли? Вынужден был освоить. Не думайте, что мне это неизвестно. Мне также известно, что вы оба собираетесь продолжать учёбу в Хогвартсе и дальше. Вы уверены, что если Снейп, по твоему выражению, "куда-нибудь провалится", ваши ТРИТОНы будут сданы так же гладко?       Он смотрит на меня с потусторонним изумлением, даже рот приоткрылся. Да, похоже, я не ошибся, указав ему дорогу на Гриффиндор. Неужели он искренне считал, что я не в курсе их авантюр с зельями? И если бы только их! Практически весь факультет "нависал" над Снейпом, требуя и выторговывая у него домашние работы, сочинения, анализы, работы над ошибками и тому подобную писанину. Не докучали ему только я (понятно, из каких соображений), Регулус (потому что и так был отличником), Белла (из ненависти), Нарцисса (она вообще мало интересовалась зельями, да от неё многого и не ждал никто, больше любовались), да ещё пара-тройка ребят совсем без причин, или же я об этих причинах не знал.       Насчёт других факультетов не могу сказать точно, но одну особу из Гриффиндора назову не колеблясь.       — Так ты знаешь, — разочарованно тянет Эйвери. — И молчал всё время?       Я надменно усмехаюсь.       — А чего ты ждал? Это был ваш выбор, в конце концов. И вам, а не мне пожинать его последствия. Так вот. Отвечаю на первое твоё заявление — что ты мог сделать? Просто подойти и рассказать о б этом мне. Я узнал бы подробности и сообщил декану, а тот — директору. А вот теперь, если что-то произойдёт, как ты думаешь, чей факультет в конце года потеряет баллы? И кто будет разбираться, с чего всё началось? И чью сторону априори примет профессор Дамблдор?       Насмешливо наблюдаю, как постепенно вытягивается смуглая физиономия Эйвери. Так-то, родной. Не забывай, на каком факультете ты учишься. Привыкай просчитывать последствия своих поступков или не-поступков. А то, похоже, ты и на мозги свои Изменяющие чары наложил — настолько на Сева привык полагаться, что и позабыл, кому обязан сносными оценками по одному из самых сложных предметов!       Медленно поднимаюсь по лестнице, оборачиваюсь к пристыжённому Эйвери, и с облегчением замечаю внизу марша Северуса — с обычным угрюмым видом он догоняет нас, мимолётно кивнув однокурснику и буркнув что-то мне.       — Да вот же он! — с облегчением выдыхает Эйвери. — Эй, Снейп! Постой-ка!       Сев приостанавливается, переводит насторожённый взгляд с меня на него.       — Ну? — холодный нетерпеливый тон. — Чего тебе?       — Где ты был сегодня ночью? — выпаливает Эйвери, явно торопясь выслужиться передо мной. Напрасно, Райан… но ты об этом не узнаешь.       Северус вздёргивает бровь и криво усмехается.       — Там, где я был, меня уже нет. И если даже я открою название этого места, тебе оно всё равно ничего не скажет — ты там никогда не бывал.       И это правда — в моей спальне Эйвери действительно никогда не был.       — И как же называется это место? — вмешиваюсь я, не стоять же истуканом.       Сев небрежно дёргает плечом, пристально смотрит мне прямо в глаза, и во взгляде его пляшут чёртики.       — Библиотека, вероятно, куда же ещё Рэй мог забыть дорогу? Не к обеденному же столу, туда он способен найти путь даже ночью и с завязанными глазами!       — Кто, я забыл?! Ах ты, ублюдок полукровный!       Молчавший доселе Мальсибер хватает Северуса за плечо, тот привычно выворачивается, отскакивает и застывает в оборонительной позе.       — Кажется, вы ещё кое-что забыли, Мальсибер, Эйвери, — холодно говорю я, делаю шаг вперёд и оказываюсь между ними. — Вы забыли о присутствии старосты. Я не допущу никаких стычек внутри факультета! Не заставляйте меня снимать баллы, заработанные, в основном, не вами.       — Но Малфой! Это нечестно!       — Он первый начал! — выкрикивают они одновременно.       Как дети, честное слово!       Пользуясь тем, что моё внимание обращено на однокурсников, Сев быстрым шагом удаляется в сторону Большого Зала. Он не оглядывается, но по напряжённо выпрямленной спине я догадываюсь, что вслед он ожидает либо окрика, либо проклятия.       — Оставьте его мне. Вы не имеете права требовать от него ответа, а мне или декану, — я делаю упор на "декана", иначе этих остолопов не уймёшь, — он будет вынужден рассказать.       — Да разве он правду скажет?       — Он же соврёт! — снова хором.       Болваны!       — А вот это уже не ваше дело. Вам правды, — я иронически улыбаюсь, — он точно не скажет, так зачем же надрываться, состязаясь с ним в красноречии? Или вы забыли его "Силенцио"? Сколько вам пришлось проходить безмолвными? День? Два?       Оба краснеют от гнева и стыда. Я напомнил им давний случай в конце третьего курса, когда Сев, обозлённый их чересчур громкой болтовнёй перед сном, наложил на них обоих заклятие молчания. Чары оказались такими стойкими, что только Флитвику удалось их снять, да и то лишь в середине второго дня, а до тех пор они были способны только бессильно размахивать руками и шевелить губами, как рыбы под водой. Слизерин лишился тогда тридцати баллов, и какое кому дело до того, что Северус в этот же день заработал семьдесят?       — Между прочим, завтрак уже начался, но если вы желаете отправиться в Хогсмид голодными, то мы можем ещё с полчасика постоять тут и вспомнить былое, — говорю я, решительно направляясь в Большой зал.       Мальсибер и Эйвери, мигом опомнившись, спешат за мной, и даже обгоняют, входя в зал первыми. Я захожу следом, и первый, кого вижу, войдя — это обернувшийся ко мне темнокудрый пронзительный красавец в расстёгнутой мантии, лёгкой тёмно-синей, под цвет глаз, рубашке и такого же оттенка маггловских джинсах. В правом ухе покачивается, поблёскивая в утреннем свете, тяжёлая серебряная серьга.       Вот же нарвался!       — Кого я вижу! Сам лорд Малфой почтил нас своим присутствием! — голос Сириуса звонко разносится по залу, и в нашу сторону поворачиваются почти все головы. Почти — это кроме черноволосой головы, склонившейся над своей тарелкой на краю слизеринского стола. — Приветствую, Люциус! — Блэк шутливо раскланивается.       — Блэк! — я сдержанно киваю, хочу пройти к своему месту, но он явно не намерен упускать удобный случай. Шагнув ко мне, Сириус придерживает меня за локоть, тянется к уху и шепчет, обдавая запахом огневиски (с утра!), и почему-то псины, смешанной с ароматом цитрусового лосьона:       — Люц, навестим сегодня паб? Отметим окончание экзаменов?       — Мне кажется, Сири, ты уже начал отмечать их окончание, и не в моей компании, так что уж будь добр, продолжай начатое в ней же! — я хочу отстраниться, но зрачки Блэка вдруг расширяются, и синие глаза вспыхивают таким страшным огнём, что я невольно вздрагиваю. Увидел. Хотя глупо было бы надеяться, что он внезапно ослепнет.       — Та-а-ак!.. — сипло выдыхает Сириус, отрывая взгляд от моей шеи и оборачиваясь к залу. Хочет навскидку определить автора? — А ты, я вижу, нашёл себе новую?       — Допустим, — я с наглой улыбкой встречаю его бешеный взор. — Насколько я помню, клятв верности я тебе не приносил. Так же, как и не клялся во взаимности. Так в чём же дело?       — Кто?!! — Блэк хватает меня за плечи. Я молча стряхиваю его руки. — Кто?! Люци, я всё равно узнаю!       — Узнавай, — я равнодушно пожимаю плечами. — А пока избавь меня от сцен ревности и дай спокойно позавтракать. Не хочу портить день, начавшийся так чудесно.       — Кто?!! — кричит Сириус мне вслед, снова привлекая внимание всего зала, даже со стороны преподавательского стола на нас начинают поглядывать. Псих. Буйный псих.       С двух сторон его берут под руки Поттер и Люпин, он вырывается, отмахивается, и, кажется, вот-вот залает. Петтигрю, не осмеливаясь подойти ближе, чтобы не попасть под раздачу, отирается неподалёку и улыбается, как ему кажется, сочувственно, но в улыбочке так и сквозит злорадство.       — Люпин! — я киваю гриффиндорскому старосте, тот выпускает руку Блэка и неохотно подступает ко мне, глядя исподлобья. — На два слова.       Ремус косится на приятелей, но отходит со мной в сторонку. Взгляд его, как магнитом притягивает моя шея, но он честно старается смотреть в глаза.       — Люпин, ты, кажется, единственный вменяемый человек в вашем… симбиозе, так что обращаюсь к тебе. Утихомирь своего друга, он выставляет себя на всеобщее посмешище. Поверь, его темпераментное отношение ко мне — отнюдь не то, чем он мог бы бравировать. С Нарси я всё выясню сам, так ему и передай. Пылкая страсть кузена к жениху тоже не делает ей чести. Не в его интересах скандалить. Ты понял меня?       Он серьёзно кивает, не отводя от меня испытующего взгляда. Уже собирается отойти, и тут лорда Малфоя снова чёрт дёргает за язык:       — И ещё, Люпин, — лично для тебя. Не в твоих интересах также допустить, чтобы Сири выяснил, кто является автором так поразившей его… художественной росписи. Если, конечно, ты не желаешь сатисфакции… Но это уже другой разговор.       Ремус смотрит сперва с недоумением, но затем начинает бледнеть так стремительно, что я даже слегка пугаюсь, как бы он не грохнулся в обморок прямо у моих ног — это уж точно не обошлось бы без неприятных разборок. Он делает жест, словно собирается закрыть лицо руками, но я аккуратно придерживаю его за локоть.       — Я рассчитываю на твою рассудительность, Люпин, а не на чувствительность. Ты меня понимаешь?       — Да! — хрипло выдавливает он сквозь прикушенную губу. — Я… я постараюсь!.. И… надеюсь, он тоже счастлив… — голос его осекается, янтарные глаза наполняются слезами. О, Мерлин, только не это!       — Люпин! — я слегка сжимаю его локоть. — Держи себя в руках! — на миг поддаюсь жалости и прибавляю: — Знаешь, я тоже… тоже на это надеюсь… но по нему ведь никогда не скажешь, верно? — грустно улыбаюсь.       Ремус смаргивает слёзы и овладевает собой.       — Зато по тебе скажешь, — говорит он ровным голосом и опускает руки. — Хорошо, я тебя понял, Люц. Только знаешь, больше не нужно таких провокационных демонстраций, ладно? Это же Сириус!       — Извини, — почему-то я чувствую себя перед ним виноватым за свой оскорбительно счастливый вид, — это было непреднамеренно. Я ведь не знал, что он полезет ко мне при всех.       — Луни! — окрик Блэка заставляет нас вздрогнуть. — Луни, что он тебе сказал?!       — Ничего особенного, — мягко отвечает Люпин. Кивает мне и возвращается к друзьям, которые вдвоём уже устали удерживать разъярённого Сириуса. — Успокойся, Сири, что на тебя нашло?       — Он сказал тебе, кто? Луни! Да пустите же меня, придурки грёбаные! Отцепись, Хвост! Луни! Что он тебе…       — Сириус Блэк! Пять баллов с Гриффиндора за непристойные выражения! — МакГонагалл уже не может игнорировать скандал. — Что у вас там происходит, Люпин?! Вы же староста!       — Всё в порядке, мэм! Бродяга, уймись, не позорь хотя бы сестру!       — Её здесь нет! Впрочем, ладно, хорошо. Я больше не буду. Простите, профессор МакГонагалл! Давайте завтракать, ребята. Я голодный, как грёб… оборотень!       — Сири!       — Ладно-ладно. Я успокоился. Пустите, всё нормально!       Вот и хорошо. Я уже тоже сижу на своём месте, очень, ну очень стараясь не смотреть в конец стола, на невольную причину скандала. Боги, прости меня, Сев! Во что я тебя втравил?!       Быстрые шаги за спиной и прокатывающийся по залу изумлённый шёпот заставляют меня оглянуться. Ну конечно же, Блэк не успокоился! Но что это он делает?!       Сириус, странно пригнувшись и наклонив голову, стремительно обходит все столы, почти касаясь лицом голов сидящих. Иногда он чуть задерживается, как бы в нерешительности, но потом резко встряхивает волосами и идёт дальше.Глаза всех присутствующих устремлены на него, все перешёптываются, некоторые особо "воспитанные" откровенно ржут… Девчонки кокетливо отмахиваются, хихикают, кое-кто, видимо, пытается заговорить ему зубы — безуспешно. Я никак не могу понять, чего, в сущности, он пытается добиться. Обнюхивает он их, что ли?       От смутной догадки мне делается как-то нехорошо, аппетит мигом пропадает, но я заставляю себя сидеть спокойно и даже что-то жевать. Ещё не хватало показывать этому свихнувшемуся от ревности грифу, что меня волнуют его эскапады. Поднося к губам кубок с соком, слежу за ним ленивым взглядом. Надо же — так не уважать себя!       Что-то, видимо, сообразив, Люпин устремляется вслед за Сириусом. Побледневшее лицо искажено тревогой, глаза посверкивают зеленоватыми огоньками. Интересно, это магия его таким образом проявляется? Остальные двое Мародёров, присев на свои места, наблюдают, и это отчасти резонно: одно дело, когда староста старается угомонить эксцентричного однокурсника, и другое — когда по залу носится целая четвёрка взбалмошных подростков.       — Сири, перестань! Слышишь? Что ты делаешь?! — Ремус ловит было Блэка за рукав мантии, но тот выдёргивает его.       — Отстань, Луни! Я ничего не делаю! Я хочу знать!       — Что ты узнаешь таким образом? Ну, Бродяга, ну прекрати, я прошу тебя! Над тобой все смеются!       — Чихал я на всех! Всё равно найду этого…       — Сири!       — Отцепись! — рычит Блэк, уворачиваясь.       Он уже обследовал два стола — освобождённые от подозрений Хаффлпафф и Рэйвенкло с интересом следят за развитием событий. Остаются только их собственный стол и, естественно, наш, слизеринский. К нему-то сейчас и приближается оттолкнувший Люпина Блэк. А с краю сидит заканчивающий завтрак Северус… С моего места хорошо видно, как он с невозмутимым видом подносит вилку ко рту. Лишь руки еле заметно подрагивают, выдавая внутреннее напряжение. Или это только мне кажется?       Сириус уже почти миновал его, как вдруг останавливается как вкопанный, ноздри его раздуваются, втягивая воздух… О, Мерлин, он и в самом деле обнюхивает всех! А ведь Сев сегодня мылся моим шампунем… О, Мерлин, нет!       Я отчаянно сжимаю кубок, не в силах отвести взгляда от Блэка, застывшего за спиной Северуса. Сказать, что Сириус изумлён — это значит, назвать гиппогрифа голубем. Он ошарашен, парализован этим внезапным открытием, он безмолвно открывает и закрывает рот и не может произнести ни слова. Лицо Северуса абсолютно непроницаемо, хотя он не может не ощущать угрожающего присутствия за своими плечами.       Словно во сне, наблюдаю, как Сириус протягивает руку, как касается чёрных блестящих волос сидящего… И словно просыпаюсь, глядя, как Сев молниеносно оборачивается и вскакивает на ноги, лицом к лицу с Блэком. Оба застывают, прожигая друг друга взглядами.       — Что тебе опять от меня нужно, Блэк? — доносится до меня его низкий, сдавленный голос. — Ты влюбился, и не знаешь, как сказать?       Прежде чем ответить, Блэк коротко рычит. Как собака перед прыжком. Мне страшно за Сева, но хватает ума понять, что моё вмешательство только ухудшит ситуацию, поэтому я лишь откидываюсь на спинку стула и подношу ко рту салфетку, чтобы она скрыла дрожащие от волнения губы.       — У меня… есть одна просьба к тебе, Нюниус, — о, это было бы, пожалуй, любопытно, если бы не сиплая, полная ненависти интонация, от которой дрожь пробегает по спине.       — О-о, это что-то новое! — цедит сквозь зубы Северус. Он чуть выше ростом, чем Блэк, и это даёт ему иллюзорное преимущество — давить взглядом сверху легче. — Какой прогресс — у тебя уже ПРОСЬБЫ ко мне появились! Настолько был очарован вчерашним… представлением?       Мерлин, да о чём они всё время упоминают?! Что они вчера с ним сделали такое?       И Мерлин же сподобил меня сейчас наблюдать небывалое зрелище — краснеющего Блэка! Благородная лёгкая смугловатость его лица и открытой шеи напрочь сметается вульгарной багровостью то ли гнева, то ли смущения. Впрочем, последнее маловероятно. Северус же, напротив, бледен до синевы, только глаза напоминают две чёрные бездны. Спина настолько прямая, будто он кол проглотил, подбородок надменно приподнят — идеальная поза… для прямого удара в челюсть.       Не сомневаюсь, что и Сириус это понимает, однако почему-то воздерживается. Подходит ещё на полшага, видимо, в надежде, что презренный "Нюниус" отступит или первым достанет палочку. Надеется он напрасно — Северус не трогается с места, и даже демонстративно скрещивает руки на груди.       — Нет, Нюниус, просьба моя другого рода, — хрипло выдавливает из себя Блэк, — Я… хотел попросить… одолжить мне твой шампунь! Пожалуйста! — с нажимом добавляет он, видно, сдерживается из последних сил.       Северус усмехается уголком губ.       — К сожалению, шампунь у меня закончился, Блэк, — голос его, ставший неожиданно ясным и звучным, наверняка, слышен даже в дальних уголках зала. — Но если тебе необходимо, могу сварить для тебя персонально шампунь от блох. Тебя устроит такой подарок на летние каникулы?       Боги, ну почему он никогда не может сдержать свой язык?!       С яростным рёвом Сириус заносит руку для удара, и в этот момент происходят сразу два события: Люпин, до сих пор нерешительно топтавшийся за его спиной, обхватывает его сзади, прижимая руки к телу, а пальцы Северуса ловят и стискивают его запястье.       О, ну наконец-то очнулся наш преподавательский стол! К месту схватки спешит МакГонагалл, пылая праведным гневом, а от двери плывёт только что вошедший профессор Слагхорн. Дамблдор не счёл нужным подняться, но тоже, поблёскивая очками -половинками, внимательно наблюдает за происходящим.       — Прекратите драку, немедленно! Мистер Снейп, мистер Блэк! Мистер Люпин, я же просила вас проконтролировать ситуацию! Вы разочаровали меня! Мистер Снейп, что вы себе позволяете?!       Северус переводит горящий взгляд на МакГонагалл, медленно разжимает пальцы… и брезгливым жестом вытирает ладонь о мантию.       — Как вы, может быть, заметили, профессор МакГонагалл, — тихо, но твёрдо отвечает он, — я позволяю себе не позволить себя ударить. Или вы считаете, что сопротивляться представителям вашего факультета — это нарушение устава школы?       Ну вот! Теперь он умудрился восстановить против себя и МакГонагалл! И как ему это удаётся — так бесить окружающих одними словами и жестами?       Конечно же, МакГонагалл реагирует вполне предсказуемо.       — Мистер Снейп! Двадцать баллов со Слизерина за хамство преподавателю и провоцирование драки!       Истинный виновник скандала набирает в грудь воздуха, чтобы выкрикнуть что-то, но ладонь Люпина решительно зажимает ему рот. Невысокий и кажущийся хрупким Ремус оказывается неожиданно сильным, он легко удерживает Блэка, который выше его почти на полголовы и гораздо шире в плечах, да ещё ухитряется оттащить его подальше от соблазна.       Краем глаза замечаю появление второй гриффиндорской старосты — Лили Эванс, наконец, сочла нужным почтить нас своим присутствием. Наверное, прихорашивалась перед тем, как явить окружающим свой светлый лик. Но если и так, то это плохо ей удалось: под глазами синие тени, лицо бледное и утомлённое, даже яркие золотисто-рыжие кудри как будто поблёкли. Чем, интересно, занималось всю ночь наше "солнышко", кому светило, что утром такое тусклое? Хотя нет, вряд ли это то, о чём я невольно подумал — она, хоть и грязнокровка, но праведная до тошноты.       Если я заметил Лили только краешком глаза, то Северус — сразу же и обоими! Это видно по тому, как мгновенно меняется выражение его взгляда — он становится таким… непередаваемым, что моё сердце словно скручивается в жгут. Вина, мольба, отчаяние, нежность, и что-то ещё такое, что невозможно обозначить словами — такой коктейль может расплавить любую душу… кроме души Лили Эванс. Она у неё, должно быть, состоит из особо прочного сплава.       Сев больше теперь ни на кого не обращает внимания — ни на Блэка, ни на МакГонагалл, ни на подошедшего Слагхорна — для него существует только идущая по залу тоненькая рыжеволосая девушка. Не трогаясь с места, он, тем не менее, как-то всем существом подаётся к ней, губы беззвучно шевелятся, произнося какие-то, никому, кроме неё, не слышимые слова… но слова эти тают, как облачка пара в морозный день, не долетая до адресата.       Люпин, продолжая удерживать Сириуса, всё ещё "рвущегося с поводка", прослеживает его взгляд и решает сам воззвать к своей напарнице:       — Лили! Как хорошо, что ты пришла... прошу, помоги... уведи отсюда Сев... Снейпа, пожалуйста!       Зелёные глаза с нарочитым равнодушием оглядывают замершую на месте тонкую прямую фигуру и обращаются к умоляющему взгляду Люпина.       — С какой стати, Ремус? По-моему, вчера он довольно ясно выразился, что в моей помощи не нуждается. Если уж здесь кому-то и нужна помощь, то это тебе.       — Лили, пожалуйста! Вы же друзья!       — Как ты, может быть, заметил, уже нет.       Вот это да! Смотрю на Северуса и ужасаюсь. Глаза его больше не светятся никакими чувствами, взгляд абсолютно мёртвый, устремлённый в одну точку. И он даже не заметил, как прокусил себе губу, и как кровь тонкой струйкой стекает по подбородку.       Я больше не могу изображать непричастного наблюдателя. Мне теперь плевать на Блэка, Эванс и на то, кто и что подумает. Поднимаюсь с места и как могу быстро подхожу к маленькой ощетиненной группе посреди зала. В конце концов, я тоже староста.       — Прошу прощения, профессор МакГонагалл, позвольте мне уладить недоразумение.       — Недоразумение? Какое недоразумение, что тут вообще происходит? — ни с того ни с сего включается профессор Слагхорн, будто выныривая из сладкого сна в суровую реальность. В который раз убеждаюсь, что наш декан по большей части пребывает в каком-то своём, им самим выдуманном мире, где всё прекрасно, где не существует ни школьных дел, ни проблемных учеников, ни факультета с самой опасной репутацией, а есть только он сам и его почитатели, вечеринки для избранных, сладкие улыбки и подарки. Для него, может быть, это и удобная позиция, но для факультета — сущая беда. Он не желает слышать ничего неприятного, а тех студентов, которые, вольно или невольно, становятся причиной его возвращения из мира грёз в беспокойную жизнь школы, заносит в "чёрный список" и навсегда (по крайней мере, на время учёбы) делает персонами non grata. К сожалению, к таковым относится и Северус Снейп — из-за склонности к опасным экспериментам, неуёмной любознательности и неуживчивого характера. Раньше это как-то сглаживалось тем, что он дружил с Лили Эванс, к которой Слагхорн с первого курса питал слабость, и которая вечно выступала в его защиту. ("Это несправедливо, профессор Слагхорн, вы же сами понимаете! Мы варили это зелье вдвоём с Северусом, а отработку вы назначили только ему! И это просто неудачный эксперимент, не нарочно же мы устроили взрыв! Ну сэр, неужели вы могли подумать, что я способна на такое безрассудство?!) На что Слагхорн с неизменной ласковой улыбкой отвечал нотацией на тему, что, разумеется, он никогда и не помышлял, что самая любимая его студентка замешана в чём-то предосудительном, вся вина, кончно же, целиком и полностью лежит на Снейпе, который склонил милую и наивную подругу к содействию его коварным планам. Эванс горячо возражала, затем пускала слезу, и иногда добивалась того, что отработки снимались (правда, потом назначались снова, уже без свидетелей, о чём Северус, естественно, молчал). Главное — не огорчать любимую подругу и любимую студентку.       Вот сейчас моя неприязнь к Эванс окончательно оформилась, приобретя очертания презрения. Что бы ни говорили о слизеринцах, какие бы грехи и пороки им ни приписывали, но на моей памяти никто не мог сказать о ком-нибудь из них, что тот бросил друга публично из-за каких-либо возникших между ними разногласий, предварительно не выяснив отношения до конца. Да, мы не станем лезть со своей помощью, когда нас о ней не просят (правило, которое я, кстати, нарушил вчера вечером); да, мы не станем называть другом человека только на том основании, что он живёт с тобой в одной комнате; да, наша дружба похожа со стороны на деловое соглашение; мы не приносим публичных клятв и пафосных обещаний, чтобы потом так же пафосно и публично отказаться от них из-за неосторожно сказанного слова. Всё это так. Но будь проклят тот слизеринец, который откажется прилюдно от друга даже будучи обижен на него! Все личные обиды, разбирательства, конфликты — внутри факультета, между собой, один на один, потом. Перед лицом общего противника глупо фыркать на друга, который смотрит на тебя, как на последнюю надежду и взглядом умоляет простить.       Может быть, у девушек иная логика? Надо будет спросить у Нарциссы, разумеется, не называя имён.       Да-да, спроси, Люциус. Сразу же после того, как объяснишь происхождение засосов у тебя на шее.       И тем не менее. Так или иначе, Эванс сейчас у всех на глазах совершила предательство пусть бывшего, но друга, и не только его. Она предала сам дух своего факультета. Интересно, хоть кто-нибудь в этом зале, кроме меня, это понял?       Люпин, похоже, понял, поэтому моё уважение к нему возрастает. Он, несомненно, видит помертвевшее лицо Северуса, бросает быстрый взгляд на меня (я презрительно усмехаюсь, я уже стою рядом со Снейпом, положив руку на его плечо), и снова встречается глазами с задравшей хорошенький носик Лили. И его тихую реплику слышат все, кто так или иначе находится поблизости.       — Знаешь, Лили, — произносит Ремус, держа притихшего на миг Блэка мёртвой хваткой, — я, конечно, малодушен, но поверь, у меня на это есть причины. И если меня назовут трусом, я не сочту это оскорблением, потому что это правда, я сам это чувствую. А то слово, каким назвал тебя вчера С-снейп... это для тебя всего лишь повод, не так ли?       Щёки Эванс заливает густой румянец, голос дрожит...       — О чём ты, Ремус? Повод... к чему?       — К тому самому. Ты его достаточно хорошо изучила, Лили... Ты... Ведь я же всё знаю, не притворяйся хоть передо мной! — вдруг яростно выдыхает он. — И хоть я слишком труслив, чтобы рассказать всё всем и сейчас, то достаточно смел, чтобы тоже больше не называть тебя своим другом. Причины тебе известны. Так что можешь не утруждаться оказанием помощи бывшим друзьям, ты ведь, кажется, пришла сюда завтракать? Иди... завтракай.       Он отворачивается, шепчет что-то на ухо Сириусу, увлекая его подальше от нас, и тот, как ни странно, слушается. Лили же несколько секунд стоит, как громом поражённая, потом громко всхлипывает и, повернувшись, бросается вон из зала. За ней тут же устремляется Поттер — неужели утешать? Интересно... Петтигрю, похоже, ни бельмеса не понял, он только растерянно поворачивает круглую голову туда-сюда, и остаётся сидеть на месте.       — Да что происходит?! — в один голос восклицают МакГонагалл и Слагхорн. — Что это за дикие сцены?!       — Снейп, немедленно объясните, что случилось!       — Люпин, отпустите Блэка! И расскажите внятно, с чего всё началось.       Северус смотрит в пол и молчит. Он ничего не будет говорить. Единственный человек, с которым он стал бы объясняться, только что покинул зал.       — Позвольте мне обрисовать ситуацию, — вмешиваюсь я. — Только если мы собираемся устроить занимательное представление для всей школы, лучше сразу применить Сонорус, чтобы все были в курсе личных отношений студентов седьмого и пятого курсов.       МакГонагалл покрывается красными пятнами, Слагхорн всплёскивает пухлыми ухоженными руками. Невольно скашиваю глаза на руки Северуса, которыми он теперь нервно обхватывает себя за плечи. Коротко обрезанные ногти, пятна ожогов на узких кистях и длинных пальцах, въевшиеся в кожу тёмные мозоли — руки исследователя-практика. Может, Эванс неприятно, когда её касаются такие руки? Да и Мордред с ней! Вернее, Поттер!       Дамблдор по-прежнему наблюдает, но не подходит. Может, потому, что к весёлой компании присоединился я? Отец мой входит в Попечительский совет, смею надеяться, что и я в недалёком будущем стану его членом, а то и главой, кто знает! Вступать в открытый конфликт с Малфоями (а если понадобится, я пойду на открытый) по меньшей мере неразумно даже для него.       Неожиданно оживает Северус, но уж лучше бы молчал дальше!       — Это я во всём виноват, — хрипло и безжизненно выговаривает он. И снова затыкается.       Слагхорн складывает лицо в недовольную гримасу.       — Так я и знал! Почему, если в Хогвартсе случается скандал, то имя, которое называют первым среди замешанных, принадлежит вам, мистер Снейп? Даже Эванс устала заступаться за вас! Даже её ангельский характер не вынес ваших выходок! Я вынуж...       — Неправда! — это прорвало Люпина. — Пусть меня сочтут... кем угодно, но это неправда! Сев... Снейп здесь вообще ни при чём!       — Кто же здесь "при чём", мистер Люпин? — поджимает губы МакГонагалл. Она недовольна — не удалось спихнуть, как всегда, вину на коварных слизеринцев, и не удалось по вине одного из её самых любимых учеников, у которого так некстати случился острый словесный приступ совестливости.       — Это... мы!.. В смысле, я и мои друзья!.. Это мы вчера... — он резко осекается, встретив тяжёлый взгляд Снейпа.       Секунду взгляды желтовато-карих и чёрных глаз погружаются друг в друга, напряжение между ними так велико, что, кажется, сам воздух сейчас начнёт потрескивать и искрить. Каков Ремус, а?! Я явно недооценивал силу его чувств...       — Что вы вчера? — сердито переспрашивает Слагхорн.       — Ну... говори! — напряжённо роняет Северус. И криво усмехается, словно подбадривая — добивай, дескать, смелее!       Люпин дышит, как стонет. Делает шаг назад, трясёт головой.       — Нет...       — Ну же, Луни! Расскажи им! — Блэк, оказывается, уже пришёл в себя и стоит рядом. — Расскажи всё, ты же так любишь справедливость! Больше, чем Эванс, как выяснилось! Расскажи, как мы...       — Заткнись, Сири! — звонко кричит Люпин. — Немедленно замолчи, иначе я...       — Иначе ты — что?!       — Иначе я заткну тебя сам! У меня получится, ты знаешь!       — Прекратите сейчас же! Блэк! Люпин! Что за угрозы? Вы забываетесь настолько, что игнорируете и преподавателей, и директора!       Ага, Дамблдор всё же соизволил подойти! Ещё бы — теперь уже его любимчик увяз в этом по уши! Директор прямо-таки излучает благодушие, ещё немного — примется оделять всех своими любимыми дольками и заставлять лобызаться в знак примирения.       — Друзья мои! Успокойтесь! Ремус, что произошло, почему ты кричишь на лучшего друга? Что такое он натворил, что ты не хочешь простить его? И вообще, не стоит ли нам всем пройти в мой кабинет и разобраться во всём?       — Он знает, почему я кричу! И если у них осталась хоть капля совести, и хватит духу просить прощения, они его попросят!       — У кого, Луни, у Нюниуса?! Да я лучше сяду в Азкабан! Это же... он! Это — он! Он — тебя... Люциус, что, неправда?! Да ведь он просто мстит мне, ты не понимаешь? Вот посмотри мне в глаза и скажи, что это неправда!       — Я смотрю тебе в глаза, Блэк, и повторяю снова — моя личная жизнь — это моя личная жизнь. Делать её достоянием гласности я не намерен. Позволять тебе бросаться на всех подряд из нелепой ревности — тоже. Лучше бы тебе сейчас не усугублять ситуацию, но если уж ты так настаиваешь... мне не важно, что послужило мотивом. Ты понимаешь, Сириус, — мне всё равно!       Голос мой безукоризненно ровен, осанка — прямая, руку с плеча Северуса я не снимаю намеренно — пусть попробуют меня в чём-то упрекнуть! В конце концов, я не делаю ничего предосудительного — не повышаю голос, не лезу в драку, никого не оскорбляю, не ношусь по залу, обнюхивая всех, как кобель в поисках течной суки, — всего лишь пытаюсь, как староста факультета, защитить однокашника от несправедливых обвинений.       — Малфой, не вмешивайся! — Северус стряхивает мою руку со своего плеча. — Я не нуждаюсь в защитниках.       Знаю, что он притворяется, и всё-таки равнодушный тон ранит неожиданно больно.       — Я не тебя защищаю, Снейп, а свою личную жизнь, — в тон ему отзываюсь я.       — Тогда убери руки и защищай сколько угодно!       — Снейп, вытрите кровь с подбородка! — снова вступает МакГонагалл. — Люпин, продолжайте!       — Повторяю, давайте пройдём в мой кабинет и поговорим обо всём спокойно! — Дамблдор, миротворец.       — Луни, да брось! Давай, рассказывай, язык у тебя хорошо подвешен! У меня так не получится! Вон, даже Нюниус согласен послушать! — Блэк издевательски оскаливает белые зубы, стреляет глазами с меня на Северуса, у которого лицо уже не то что бледное — оно синевато-серое, только в глазах бьётся яростное чёрное пламя.       — Сириус, мальчик мой, успокойся, ради Мерлина! Ремус, мы слушаем, — ласково воркует Дамблдор.       Люпин как-то весь подбирается, чуть пригибает голову, обводит всех взглядом исподлобья — внимательным, цепким, звериным... и у меня вдоль спины пробегает ледяной ветерок.       - А что вы хотите услышать? — тихо спрашивает он. — Хотите посмаковать подробности? Обсудить каждую? Мы все виноваты, все! Я, может быть, больше других, признаю. Но такой... подлости, как повторное аутодафе для Снейпа, вы от меня не добьётесь. Северус, прости, но это всё, что я могу для тебя сделать сейчас. Я ничего не скажу. Не хочу. Не могу. Не буду!       С этими словами Люпин поворачивается и быстрым шагом выходит из зала, оставляя позади себя группу совершенно онемевших от изумления людей. М-да... гриффиндорец! Наговорил кучу невнятностей, явил миру знаменитое благородство, публично извинился непонятно за что — и эффектно слинял! Впрочем, Северус, кажется, его отлично понял.       — Не ожидал... — почти беззвучно роняет он, провожая Люпина взглядом.       Сириус, оставшись без союзника, пусть даже мнимого, быстро сдувается и тоже покидает сцену под гневные крики декана и увещания директора. Гриффиндор лишается пятидесяти баллов — неплохая цена за всеобщее развлечение.       — Простите, профессор, — негромко обращаюсь я к Слагхорну, — мы можем быть свободны? Вы же видите — в этом скандале не виноваты ни Снейп, ни я. Всё произошло лишь потому, что некоторые личности не способны сдерживать свои эмоции и инстинкты, и урезонить их не удаётся даже самым авторитетным наставникам.       — А? Да-да, несомненно, — немного невпопад откликается Слагхорн, уже думая о чём-то своём.       Тайком вздыхаю с облегчением и тихонько дёргаю Северуса за рукав, указывая глазами на дверь. Несколькосекунд он стоит неподвижно, никак не реагируя на мои знаки, затем резко разворачивается и так стремительно бросается к выходу, что мантия закручивается вокруг него маленьким вихрем. На меня — ни взгляда, ни жеста, будто Люциуса Малфоя вообще не существует в природе... Возможно, я это заслужил. Возможно, он просто не хочет подставлять меня, как я только что невольно подставил его. Ещё с десяток этих самых "возможно". Но сейчас мне просто больно и обидно, что он вот так... бросил меня. Бросил. Меня.       Что ж, стиснем зубы и будем играть аристократа дальше...

***

      ... Я до сих пор играю аристократа. И, боюсь, роль эта — пожизненна, тем более, что жизнь моя почти подошла к концу. Но, как и тогда, двадцать три года назад, я ощущаю горечь от того, что меня отстранили от права идти в огонь за своей любовью...       В коридоре слышны шаги надзирателя — теперь я узнаю их издалека. Повторный допрос? Закрываю глаза — больше я никак не могу выразить свой протест. В двери поворачивается ключ...       — Слышь, лорд, вставай... к тебе тут гости пришли!       Я понял, что "гости". Один из них в данный момент стоит у моей постели. Не открываю глаз — мне настолько тошно, что возможные последствия меня уже не волнуют.       Грубый толчок в больное плечо — сдерживаю стон.       — Да вставай, скотина!.. Встречай своего любовничка!       Вся жизнь вдруг мгновенно сжимается до жгучей маленькой точки... Нет, до трёх — трёх слогов, из которых состоит переливающееся хрустальными бликами имя... И я выплёскиваю этот хрустальный звон в хриплом крике:       — Се-ве-рус!..