Скрытые мотивы

      12 августа. Где-то на территории России.       Гилберт находился в этом доме уже достаточно долго, чтобы понять, что Россию пребывание пруссака в своей обители радовало ничуть не больше, чем вынужденный плен - самого парня. Брагинский всеми силами избегал его, и это было заметно невооруженным взглядом. Откуда такое неприятие, Гил не знал, но его вся эта ситуация вполне устраивала. Конечно, он хотел сбежать, но оказалось, что в браслете, который ему одели на ногу, встроен жучок, и только из-за этого все спокойно относились к тому, что он вольно ходил по дому и саду. Комната, которую ему выделили, была не особо большой, однако тесной ее назвать было тоже нельзя. Кровать, стол, стул, шкаф, ковер - вот, в принципе, и вся обстановка. Да разве нужно что-либо еще? Его кормили несколько раз в день и разрешали ходить по дому с условием не попадаться Ивану на глаза. А здешняя библиотека была весьма и весьма богата, так что для пленника здесь был рай на земле. Был. До этого дня.       Обычно библиотека в доме пустовала, и Байльшмидт спокойно примостился в глубоком мягком кресле с томиком Гайнштейна в руках. Полностью уйдя в мир фантазии, он и не заметил, как перестал быть единственным присутствующим в комнате. Увлекшись интереснейшим чтивом под светом торшера, Гилберт не сразу понял, что в библиотеке стало темно. А с темнотой пришла и тишина. Все это стало заметно, когда в замке библиотечной двери дважды провернулся ключ. Пруссак вздрогнул и поднял голову: буквально в нескольких метрах от него стоял Иван. Красноглазый еще мог понадеяться, что сможет быстро уйти, но взгляд России примораживал к месту. Байльшмидт знал, что русский лишь притворяется добреньким, а на самом деле в нем живет демон, но сейчас, увидев "настоящее" лицо оного, понял, что ему не спастись. Сейчас перед ним стояла одна из величайших и сильнейших стран, которая лишь своим присутствием заставляла подчиняться всем приказам, которые она отдаст. Гил попытался было встать из кресла и драпануть, но был прижат обратно к сидению. Брагинский двигался с неуловимой скоростью, а силы у него было, что хоть танками швыряйся. Фиалковые глаза насмешливо рассматривали открывшийся вид: напуганный, разве что не паникующий, взгляд, бледный румянец на щеках, худощавое телосложение в темной военной форме и приоткрытый рот, к которому Россия мягко прижался своими губами, настойчиво проведя языком по ровному ряду зубов. В эту секунду Ваня ослабил хватку, чем и воспользовался немец: ударив изо всех сил в солнечное сплетение русского, Гилберт ринулся к двери, но споткнулся о книги, которые ровными стопками лежали на полу, и растянулся на холодном деревянном паркете. Мужчина попытался было вскочить на ноги, но у него ничего не вышло: удар России пришелся между лопаток, заставляя рухнуть обратно. В следующую секунду руки Гила были вытянуты за спиной и удерживались стальными тисками, коими являлись руки славянина. В этом положении было почти невозможно двигаться, так как любое неосторожное движение могло привести к вывиху, а то и к перелому плечевых суставов. Байльшмидт покорно встал на колени, уткнувшись лбом в пол, дабы хоть как-то облегчить ноющее жжение в руках, а русский, кажется, и не замечал его неудобств вовсе. Ухмыльнувшись, Иван наклонился к уху альбиноса и сказал:       - Знаешь, если бы ты просто не сопротивлялся, то, может быть, все закончилось бы вполне хорошо, но ты ведь непокорный, да? Так ведь? - говоря все это, Брагинский все сильнее тянул на себя, то бишь вверх, руки несчастного Пруссии. Тот, в свою очередь, со всей силы сжимал зубы, стараясь не закричать от боли и не начать молить о пощаде, на что Россия все более гадко ухмылялся. - А что ты будешь делать, если я сделаю так? - Библиотеку наполнил отчаянный крик боли: Иван поставил свою ногу на спину Гила и начал медленно давить, будто бы хотел не только сломать, но и оторвать руки.       Тело пробивала мелкая дрожь, когда ужаснувшийся от своего печального положения Гил, давясь слезами, стал умолять отпустить себя. Он уже начал чувствовать легкие щелчки в плечах, каждый из которых мог стать последним перед ужасающим хрустом.       - Прошу, Иван, не надо! Я... я... А-а-ах, больно! Я сделаю все, что скажешь!.. Только не нужно этого делать! Умоляю! Молю... Пожалуйста... - Последнее слово он произнес совсем тихо, осознавая, что его теперь ничто не спасет. Он умрет здесь и сегодня от руки того, кем в тайне даже от себя восхищался. Боль все нарастала, и Пруссия закрыл глаза, будто бы смиряясь с тем, что сейчас произойдет - хруст, боль и еще много Боли. А потом - темнота, которую он так не любит и боится.       Неожиданно напор исчез, а руки стали свободными, отчего Гилберт повалился на пол, прижимая их к груди, пытаясь успокоить нервы и перетерпеть ноющую боль. Ослепленный своей болью, он не заметил странное выражение лица Брагинского: смесь нежности, злости, ненависти, боли и... любви? Правда, это выражение недолго продержалось на бледном лице россиянина: тот быстро взял себя в руки. После этого он подошел к своему пленнику и протянул ему руку:       - Дай мне руку. - Это была не просьба. Это был приказ. - Или ты врал, что сделаешь все, что угодно, чтобы я тебя отпустил? - Слегка подрагивая от пережитых ощущений и страха, Байльшмидт протянул руку, ожидая чего угодно, но не того, что ему помогут подняться на ноги, после чего Иван несильно потянул его за собой в глубь библиотеки. Пруссия покорно шел рядом, не отнимая руки, которую сейчас практически невесомо сжимала теплая ладонь русского. Пройдя несколько стеллажей, они оказались в небольшой уютной нише, в которой стоял диван. Брагинский сел на него и, взглянув на пруса, приказал:       - Поцелуй меня. - Гил подумал, что ослышался, но, вспомнив, КАК начались все эти события, пришел к выводу, что ему не послышалось. Все еще дрожа от страха, парень подошел к Ивану, оказавшись между бедер русского, наклонился к тому и, прикрыв глаза, мягко прикоснулся своими губами к чужим, таким теплым и чуть влажным. Когда на затылок легла рука, Гил удивленно распахнул свои глаза и чуть дернулся, но русский мягко направил его к себе и углубил поцелуй, расстегивая его китель и обнажая худое горло. В фиолетовых глазах искрилась злость, но Брагинский продолжал все так же нежно целовать его. Россия притянул пруссака к себе, заставляя опереться о спинку дивана ладонями, и подул на горячую кожу, после чего прижался к ней губами. Легко покусывая и зализывая шею альбиноса, Ваня медленно начал подниматься выше; прикусив мочку розоватого уха, он перешел на щеку. Ощутив соленый вкус на языке, мужчина остановился и слегка отстранился: Великий Пруссия, история которого состояла из войн и который всегда гордился своей силой духа, стоял сейчас, вздрагивая от каждого движения русского, а по бледному, практически белому лицу текли слезы. Брагинский медленно вытер пару влажных дорожек и, обняв за шею альбиноса, неожиданно аккуратно надавил на сонную артерию. Гилберт успел судорожно дернуться, распахнув глаза, но ничего более сделать не смог - под действием акупунктуры тело расслабилось, а Байлльшмидт потерял сознание, обвисая в руках Ивана.