Шипперы девятнадцатого века

       Под его ногами жалостливо хрустели многочисленные сухие ветки, будто сама природа была против его появления. На свету он казался безмерно огромным; по-уродливому длинный, своей непропорциональной головой он задевал обломавшиеся сучья среднего яруса деревьев. Отражающееся на его твердой кожной поверхности солнце слепило глаза.        Высокий, статный акума второго уровня свирепо глядел вниз. Его блестящие зрачки хаотично дергались из стороны в сторону, то раздвигаясь, то собираясь ближе, к вдавленному подобию носа. Монстр скалил зубы и, сипя, тяжело дышал. От него — это чувствовалось издалека — пахло озлобленностью и ненавистью. Но Аллен это не волновало. Она смотрела выше его макушки, слушала стук скрежещущих оков и от нетерпения щурилась. Картина была неприятной.        — Экзорцист… — угрожающе зашипел он и изогнулся.        Веретенообразное тело монстра резко перекрутилось и затрещало, будто вот-вот лопнет и разлетится на мельчайшие частички. Однако не разлетелось. Из сложившихся косичкой конечностей выступили острые шипы и, развинтившись, раскрылись. С характерным свистом выдвинулись заряженные дула. Враг приготовился к атаке.        Ожидая начала неизбежного боя, девушка напрягла мышцы и аккуратно согнула ноги в коленях. Она рывком стащила съехавшую на пальцы перчатку и, поспешно спрятав ее, сконцентрировалась на своем оружии. В груди тут же все затрепетало, дыхание сбилось. Тело пробило током, сжатые в спазмах мускулы задрожали, и вскоре левую руку экзорцистки окаймило пресно-салатовое пламя. Теплое и мягкое, оно не причиняло боли — оно грело, ласкало замерзшую кожу, требовало бессмертного доверия. И Аллен ему доверилась.        Багряный наружный покров, исполосованный вздувшимися сплетениями вен, растрескался и, укрывшись огнем, истлел. Кости облачились в сталь, растянулись и окрепли. Чистая Сила приняла своей естественный вид.        Прожженная во лбу монстра звезда в предвкушении заалела. Объятый болью, он заверещал и метнулся в сторону, шлепая лапами по взмесившейся под его весом грязи. Темные вязкие брызги полетели во все стороны, и Уолкер, успев что-то выкрикнуть в ответ уже вступившему в бой Канде, рефлекторно прикрыла рукавом глаза. Ее ресницы задрожали.        Акума напал сверху.        Когда все окончилось, и природа вновь обрела спокойствие, ничего в округе уже не гремело и не взрывалось. Всего пару секунд назад было громко настолько, что оглушительный шум летних фестивалей — экзорцистам иногда приходилось с ними сталкиваться — мог показаться не более чем детской колыбельной, но все это осталось в прошлом. Сражение продолжалось недолго, но эффективно — и закончилось со всеми вытекающими последствиями: слух, оттого что заложило уши, притупился, глаза покрылись пеленой и заслезились, а зловоние заволокло весь лес. По лицу же совсем скоро захлестала пыль, мельчащие частички которой впоследствии застревали везде: и в волосах, и в ресницах, и даже в зубах.        Канда с отвращением сплюнул песок и чертыхнулся, внезапно споткнувшись об обожженный обломок, некогда служивший врагу головой. Нынче макушка мертвого акумы больше напоминала прогнанное по деревенским дорогам колесо: оно было переломлено, исцарапано, с необъятной дырой ровно посредине — должно быть, именно туда и пришелся основной удар, оказавшийся, к счастью, смертельным.        — Слишком шумишь, Тебе нужно больше тренироваться, — юноша с укором пнул попавшийся под затупившийся носок ботинка металл и развернулся, с откровенным удивлением оглядывая пострадавшую после боя местность. Никогда ранее ему не доводилось оставлять после себя столько разрушений, хотя далеко не все его напарники обладали достаточно высоким интеллектом. Видимо, странная новенькая была обделена им куда сильнее других.        Недалеко от Канды, рассевшись на широком пне, отдыхала Аллен. Дыхание ее было сбито. Небольшой палкой, покрывшейся черной пленочкой, она ковыряла землю, придаваясь думе. На слова союзника она отреагировала спокойно, однако в глубине души явно почувствовала укол обиды.        — Да знаю я, — буркнула она и бросила ветку. — Но теперь-то все нормально.        — Заткнись и слушай. Они из-за тебя сюда слетелись.        Канда обратил внимание на ее лоб. Под кривой челкой, прямо между нахмуренными бровями, красовались небольшие царапины; сочащаяся из них кровь уже успела застыть, но краснота до сих пор не сходила с девичьего лица и была крайне заметна на фоне остальной площади ее по-привычному бледной кожи.        — Ты опять поранилась? — не скрывая нотки осуждения в своем голосе, спросил Юу. В глаза ему бросилась перемотанная рука новенькой, рана на которой еще не успела затянуться, и он, озадаченный столь медленной способности тела к регенерации, невольно подошел ближе. Подошел, но ничего более не произнес, опасаясь показаться чрезмерно заботливым. А таким он себя не считал.        Канда, в последнее время озабоченный совсем иными проблемами, уже и забыл, что окружающие его люди были устроены немного иначе. Он забыл, что их боль была острее, раны — глубже, а страдания длились гораздо дольше. По этой причине все его напарники были осторожными и не могли позволить себе той рьяности, которой обладал лишь один только он.        Все, но не Аллен.        Аллен была другой. В бою она отдавалась полностью, будто ничто не могло навредить ей. От этого она часто страдала, но никогда не оповещала союзников о недомоганиях. Стеснялась ли или пыталась выглядеть круто — Канда не знал. Не знал и не хотел знать, однако осознание того, что ей подолгу приходится терпеть, ставило его в неудобное положение.        Откровенно говоря, ему было жалко ее, — жалко настолько, что в груди иногда замирало сердце — и он ничего не мог с собой поделать.        Не получив ответа, он, отчасти расстроившись, бросил начатое и очередной раз осмотрелся. Что-то — он пока и не понимал, что именно, — тревожило его. Повсюду валялся шлак, в воздухе витал смог. Смога было так много, что зона видимости, доступная обычному человеку, стремительно уменьшалась примерно в два раза. Канда не видел ничего дальше десяти шагов, и это его крайне напрягало.        — Как думаешь, что акумы могли здесь искать? — не желая продолжать начатую тему, Уолкер торопливо повернула разговор в совсем иное русло. Юу оставил попытки и решил ей подыграть. — Не думаю, что когда-то мне доводилось видеть их в таком огромном количестве.        — Чистую Силу. Где-то недалеко спрятан мощный источник. Возможно, Сердце, — тихо, чтобы только одна Аллен смогла расслышать последнее предложение, прошептал он.        Его собеседница встрепенулась и озадаченно выгнула расцарапанную бровь.        — Сердце?.. — переспросила она и неуверенно потянулась к затылку — она, сама того не замечая, всегда так делала, когда чего-то недопонимала.        — Комуи тебе не рассказал? — по взгляду напарницы Канда — это было нетрудно — догадался об ответе и мысленно проклял глупого смотрителя, который, чего уж таить, никогда по-должному не относился к своим обязанностям. — Сердцем в Ордене называют особую Чистую Силу — одну из самых могущественных и сложных в управлении. Никто никогда не видел ее вживую, но считается, что Сердце является источником энергии для всех остальных, побочных, Чистых Сил — например, для твоей или моей.        Аллен замерла, восхищенная то ли интересной историей, то ли количеством длинных — и не очень — слов, произнесенных Кандой за один подход. Она задумчиво нахмурилась, размышляя над полученной информацией, и кивнула. Догадка показалась ей правдоподобной.        — Поэтому Тысячелетний Граф ищет Сердце, — добавил он. — О Семье Ноя Комуи же тебе рассказал?.. — все с тем же безразличием произнес юноша, но новенькой почудилось, будто в его голосе всего на мгновенье мелькнули нотки опасения. И все-таки разговаривать он вовсе не любил.        — Рассказал… И о Ноях, и о Графе… — соврала она, вспоминая все, что уже давно знала от Четырнадцатого.

***

       — Я всем говорил и продолжаю говорить: не ходите туда! Только вот никто не слушается… — лекарь нахлобучил на макушку белый берет, который по обычаю служил символом дежурного врача, и опечаленно вздохнул, обмакивая ватку в раствор с едким запахом. Вид у пожилого мужчины был уставший и потерянный. — Все ушли, даже городские. Хотя чего им, казалось бы, бояться…        Будто желая найти ответ, он устремил свой взгляд на Аллен и, перехватив поудобнее ее руку, по-старчески громко шмыгнул носом. Аллен съежилась и, от волнения не найдя слов, лишь пожала плечами. Боясь ляпнуть что-нибудь лишнее и еще сильнее испортить настроение горюющему медику, любезно согласившемуся осмотреть ее раны, она почти все время молчала, изредка отвечая на его любопытство и нелепо подбадривая, когда ситуация становилась, на ее взгляд, совсем уж плачевной.        — И где же они все теперь? — продолжал лекарь. — Да уж как бы не мертвы ли… Люди в коричневых плащах обещали проводить их до безопасного места, защитить… Но кто, кто может устоять перед тем исчадием ада? А ежели не Дьявол, а сам Бог послал их нам во возмездие? За грехи наши… Смысл, смысл-то тогда бежать? — настойчивее забормотал он, отчетливо выделяя слова «бог» и «дьявол». — А, забыл… Вы, значит, говорите, что можете? Все можете… Как вас там… Экдортисты?        — Экзорцисты, — нехотя поправила его Аллен, про себя удивляясь столь резкой смене мыслей собеседника. Ей думалось, что человек он был неплохой, но уж слишком рьяно благоговел пред верой. Ранка, обожженная спиртом, вдруг защипала, и Уолкер тихо зашипела. — Тех монстров не посылал ни бог, ни дьявол. Потому мы и должны с ними расправиться.        — Пусть так. Но вас всего двое, а чертей-то ого-го сколько, того и гляди весь наш лес заполонят!.. И напарник Ваш еще один ушел. Один! Да как по нашему лесу можно-то в одиночку бродить? Еще и чудища эти… Нет, не надо было его отпускать, не надо… Тьфу ты, — он выругался. — И какой я после этого дежурный врач? Так — позорище…        Девушка скосила взгляд в сторону и не решилась спорить — лишь стиснула зубы, силясь не обращать внимание на резко нахлынувшую боль. Холодные струйки спирта с примесью чего-то еще покатились по ее коже. К счастью, врачом ее собеседник был умелым, не боялся ни вида крови, ни сложных операций, — это было видно по многочисленным пациентам в его скромной больничке — но экзорцистская история была долгой, излишне трудной и уж точно не требовала объяснений перед чужими.        Аллен была зла. Жгучей ненависти она пусть и не испытывала, но некая неприязнь с каждым днем все сильнее тянула ее вниз, к основанию заложившихся между ней и Кандой отношений. Что-то изменилось — изменилось так быстро и так легко, что она не успела даже ничего заметить. Осознание пришло лишь потом, когда юноша все чаще стал пытаться запретить ей делать то или иное: то прикажет не вступать в бой, а сам ринется на врага, то насильно отведет в медпункт, — Уолкер все-таки встретилась с деревенским врачом не просто так, не по своей воле — то выкинет нечто настолько необычное, что у новенькой появлялось желание визжать в голос — и чем дольше, тем лучше.        Поначалу она не считала это чем-то странным: Канда отчасти был ее наставником, и многое она узнала только благодаря ему — и была благодарна за это. Но то безразличие, которое он так тщательно старался выставить напоказ, никак не вязалось с непривычно приторной опекой, из раза в раз получаемою ей во время миссий.        Она корила его за двуличие и иногда обижалась, но никогда открыто не винила. Она понимала: уж такой он был; ей следовало лишь свыкнуться с его наигранным высокомерием, и простить, потому что в своей скрытной душе — она знала — он нес совсем иные чувства.        И теперь Аллен не хотела переживать за Канду. Что-то постоянно тревожило ее, терзало и вгоняло в сомнения, но она вновь и вновь отталкивала от себя всю свою нерешительность, ведь Канда был сильный и опытный. По крайней мере, таким он себя зарекомендовал в ее глазах, и пока что ей трудно было представить его проигрыш.        Где-то недалеко, в одной из ближайших комнат, болезненно громко, раздирая неестественными криками горло, заплакал ребенок.        — Прошу прощения, — пожилой мужчина посильнее затянул бинт на руке экзорцистки и встал, рефлекторно придерживая то и дело скатывающийся с головы беретик. — Придавите посильнее бинт и сосчитайте до пяти, пусть раствор впитается.        И он ушел, оставив Уолкер наедине с ее синяками, ссадинами и вонючими бинтами, теперь — а все из-за Канды! — сковывающих ее и без того нелепые движения.        Аллен раздраженно вздохнула, но повиновалась — прикрыла глаза, сжала свою ладонь и затараторила:        — Один… Два…        На этом счет и закончился.

***

       Канда остановился, на глаз отмеряя длину своего пути. Сделать это оказалось труднее, чем он ожидал. Тропка, убегающая ввысь по скалистому пригорку, тянулась так далеко, что ее конец, кривой и неравномерный, скрывался в пышной кроне сосен. Путь был неблизок, и не было в округе никого, кто мог проводить экзорциста до Холмов.        «Холмами» называли самую крайнюю деревню — наиболее модернизированную из всех в этом лесу. Отличалась она плотной заселенностью и сложностью построек: дома там были из кирпича. Но Канда шел туда не поэтому. Кирпичные жилища людей были ему абсолютно безразличны, однако небольшая крепость, которую врач назвал церковью, вполне могла ему помочь. Если та «церковь» на самом деле была настоящей, официальной церковью, то ее служители были обязаны оставаться на месте, не покидая здания. Они имели право требовать помощи от Черного Ордена, — скорее всего, именно по этой причине Канду призвали сюда — но покидать селение не могли ровно до встречи с присланными экзорцистами, так как экзорцистам всегда могла понадобиться срочная медицинская помощь.        Когда Юу увидел врача и целую больницу, переполненную калеками и прочими недееспособными, ему в голову моментально пришла банальная, но отлично подходящая под его случай идея. Он вдруг подумал: а почему бы не сбагрить новенькую туда, а самому не расчистить путь до церкви? Если его догадка оправдывалась — с голема он посылал сигнал Уолкер, и она уже организовывала переправу больных до церкви. В конце концов, следить за одной группой людей, явно было бы легче, чем за двумя и более. Чем не идея?        Так и поступили.        Канда, впервые за долгое время по-настоящему взволнованный успехом выполнения выданного ему задания, уверял себя, что все складывалось замечательно: от безмозглой напарницы он все-таки умудрился избавиться, да и некое подобие плана, которого ранее не было и вовсе, почти приобрело идеальную форму… Но все-таки что-то отчаянно мешало ему сложить все кусочки воедино и получить полноценную картинку, о которой он так много размышлял. Та самая картинка получалось рваной, кривой и — что хуже всего! — нелепой. И это напрягало. Миссия, отмеченная в заметках Комуи как «важная», пока что получалась несуразной и, чего таить, до неприличия бесполезной. Акумы, сбившись в кучки и потупив голову, бездумно бродили от одного края опушки к другому, не двигались ни вперед, ни назад, будто что-то перекрывало им проход, хотя в лесу не было ничего, что могло хоть как-то им помешать. Искатели же, на которых Орден возложил ответственность за эвакуацию людей, вообще куда-то исчезли — так еще и всей оравой. И они не просто потерялись. Дело было намного хуже: они даже не собирались появляться или выходить на связь. Они просто разом испарились и прихватили с собой всех людей.        Нет, искатели не волновали Канду, как не волновали и жители — ему было не до них, и их судьбы не трогали его ни на грамм. Вот только Аллен была другого мнения, и Канда никак не хотел вступать с ней в очередной спор.        Кроме того, вокруг не было ничего, что могло хоть немного намекнуть на главный вопрос, терзавший юношу буквально с самого начала миссии: что же привлекло акум? Пару часов назад он лично убедил подругу, что монстры слетелись сюда неспроста, и виной всему могла быть только Чистая Сила, ничто иное. Налепетал ей что-то про Сердце, а сам так и не поверил ни единому своему слову.        Когда она ему кивнула, ему почему-то стало чуточку легче, однако вопрос из мыслей так и не ушел, и ныне Юу мог только недоверчиво озираться по сторонам, стоило какой-нибудь миленькой пушистенькой птичке всего лишь спорхнуть с ветки.        Он перепрыгнул через поваленное дерево, ствол которого в горизонтальном состоянии доставал до самых его колен, и, застыв в неподвижном состоянии, вновь прислушался. Ничего.        Снова ничего.        Он вздохнул. От осознания собственной ничтожности ему сделалось жутко неприятно, и он невольно нахмурился. Нахмурился так сильно, что у него даже разболелся лоб.        Он долго врал себе и отнекивался, но недавно смирился: и все-таки ему хотелось, чтобы Аллен видела в нем наставника. Он был бы для нее примером для подражания, помощником в некоторых особо важных делах и… кем-то вроде друга, но не другом — и больше, и меньше одновременно.        Все это было странно. Мысли, необъятные и броские, лились рекой, и с каждым проливом, с каждым руслом, возникающих внезапно, незапланированно, Канда чувствовал себя только хуже. И продолжалось бы это бесконечно, но однажды он понял и остановился на следующем: ему вовсе не нужно быть наставником. Чтоб играть в жизни глупой новенькой ту роль, которая по какой-то волшебной причине начала его влечь, он просто мог стать для нее кем-то особенным. И она тоже стала бы особенной для него.        Ощутив легкое покалывание в районе щек, он отмахнулся: нет, точно не стала бы.        Она уже была.

***

       Она, полагаясь на чужой опыт, собиралась послушно выполнить все, о чем ей было сказано, и даже уже приступила к первичным действиям, но была по-знакомому некультурно отвлечена тем, встречи с кем ожидала меньше всего. Ее отсчет, кривой и нервный, сбил грубый удар по клавишам. Звонкое писано запело, и Аллен подпрыгнула на месте.        «Неа!»        Сначала она разозлилась и даже почти начала ругаться, но после обрадовалась. С Неа, ее любимым, добро-вредным Неа, все было в порядке.        Четырнадцатый Ной, болтун и скептик, каких еще свет не видал, за последние сутки не произнес ни слова, и девушка даже заподозрила неладное, но так ничего и не предприняла. В свете последних событий она боялась обратиться к нему лично, оттого что не очень-то страдала от жажды по его колким шуточкам, всегда ставившим ее не в самое выгодное положение. И она просто ждала. Ждала и надеялась, что проблема разрешится как-нибудь сама, без ее непосредственного участия. И пусть в жизни таким образом ничего не решается, ныне ей частенько везло, и она не брезговала этим пользоваться.        «Почему ты так долго не говорил со мной?» — она в чувствах вскочила с нагретой табуретки и подбежала к окну. В стекле блеснуло отражение, но оно было другим. Тень Четырнадцатого больше не улыбалась.        «Не мог», — сухо ответил он и вновь умолк.        Аллен непонимающе уставилась на размазанное подобие собеседника, размашистое лицо которого выглядело настолько недовольным, что даже бросало в дрожь. У нее дернулся глаз.        «Я тебя не понимаю, — призналась она. — Ты опять надо мной шутишь? Это очень несмешная шутка, Неа».        «Я и не шучу. Все намного серьезнее, чем ты можешь представить, Аллен».        «Так не томи. Случилось что-то плохое?.. Ну же! Не молчи!»        «Да… Нет, ничего. Точнее, мне так казалось. Возможно, страдает наша с тобой связь, поэтому иногда ты теряешь меня, а я, моя дорогая Аллен, теряю все: и тебя, и себя. Это может для меня плохо кончиться, но…»        Аллен повела плечами, неожиданно для себя отмечая, что потери связи в любых ее проявлениях у них раньше не случалось. Последняя фраза Неа особенно встревожила ее.        «Но?» — на ее лице отразились обеспокоенность и беспомощность. Мужчина не помнил, когда в последний раз его подруга принимала настолько трогательный вид. Стыд тронул его душу.        «Возможно, проблема не в нас. Ты ведь внимательно слушала Канду? Нет, я сейчас говорю не о тех моментах, когда он трясся над твоими царапинами. Хотя это, несомненно, было очень трогательно, — он усмехнулся, завидев, как сильно напряглась его собеседница. — Я говорю про последнюю часть вашего разговора. Он поведал тебе просто волшебную сказку о Сердце, припоминаешь?»        «Сказку? — девушка нахмурилась. — Так это все-таки неправда? И нет никакого Сердца?»        «Еще как есть. Но Сердце ни ты, ни любой другой экзорцист никогда не спутает с обычной Чистой Силой. От него исходит мощь, и приблизиться к предмету, несущему в себе само Сердце, сможет далеко не каждый, — Неа выдержал паузу. — Вспомни прошлое задание. Чистая Сила, даже самая незначительная, в неактивированном состоянии способна творить невероятные вещи: и замораживать время, и залечивать раны, и… даже рушить психику людей, — на последней части предложения он сделал четкий акцент. — Да, даже если эти люди — экзорцисты, — и он снова принялся играть; на этот раз он отдал предпочтение успокаивающей мелодии, но его пальцы то и дело соскакивали с клавиш, и звук получался неровным. — Где-то неподалеку должна быть Чистая Сила. Вряд ли это Сердце. Нет, нет… Быть того не может, даже думать об этом не смей, — скорее самому себе сказал он. — Но она очень сильна, сомнений быть не может…»        «И… Из-за этой Чистой Силы я не слышу тебя? Если все дело было в Чистой Силе… Это ведь не так уж и опасно для тебя, правда?»        «Не знаю, — честно ответил Ной. — Но это может быть опасным и для тебя, Аллен. Ох, что-то ты стала дерганой, не находишь?»        Уолкер зарычала и, сжав руку в кулак, с размаху саданула по подоконнику. Поверхность вмиг покрылась трещинами.        — Прекрати! — не удержавшись, вскрикнула она. — Не говори мне такие вещи, если не собираешься продолжать серьезный разговор! Ты сказал, что можешь пострадать. Не переводи тему!..        В палатах, расположенных ровно за стеной, зашевелились люди. Послышалось недоверчивое бормотание.        «Успокойся. Не стоит кричать, Аллен, я и так прекрасно тебя слышу, — Четырнадцатый взял строгий аккорд. — Я пытаюсь донести до тебя, что эта Чистая Сила плохо влияет не только на меня, но и на тебя тоже. Есть вероятность, что нейтрализовать ее не получится даже у нас с тобой. Это будет проблемой, не находишь?»        «Разве не ты когда-то говорил, что для нас нейтрализация — самая легкая часть работы? Из-за того, что моя Чистая Сила слилась с твоей Темной Материей? Этого не достаточно?»        «Да, это так, мы с тобой — отличная команда, и замки ломать мы приловчились. Потому мы постараемся, Аллен, я тебе обещаю. Но впредь постарайся не терять себя. Иначе в следующий раз восстановить связь у меня может не получиться».        Девушка вздохнула и, прикрыв глаза, прислушались к композиции, невольно захлестнувшей ее всю. Недовольство и взволнованность ушли на второй план, и Аллен со временем утихомирила свой разыгравшийся пыл.        «Хорошо, — согласилась она. — А ты больше не пугай меня так».        «Договорились, — Неа хмыкнул, и Уолкер улыбнулась, довольная восстановившимися отношениями. Все постепенно возвращалось в норму. — Но ты не забыла еще кое о чем?»        «Что ты имеешь в виду?» — она покосилась на отражение. Губы Ноя наконец взвились ввысь, обожженной подковой разрезая его несуществующее лицо.        «Я думаю, тебе стоит выдвигаться. Не жди сигнала от Канды. Если ты, конечно, не хочешь проверить своего друга на прочность.. Погоди… Или я уже могу называть его любовником?» — Четырнадцатый, не дождавшись оценки — а оценка, что неудивительно, была бы невысокой — его юмора, расхохотался громко и непринужденно, будто всего предыдущего разговора никогда не существовало.        Аллен дернулась с места и, свалив попавшийся под ноги стул, бросилась к двери, не отвечая более ничего. В проходе она наткнулась на доктора. Обведя взглядом его искаженное бессонницей и депрессией тело со съезжающей шапочкой в самом верху, на крохотной старческой голове, она кивнула и уверенно указала на выход:        — Едем.

***

       Когда лес заполонил туман, бежать было уже поздно.        Матовым полотном, колышась, этот ужаснейший туман ластился от дерева к дереву, скрывая в своих объятиях сосновые обрубки и полысевшие колючие кустики, нижние яруса которых шелестели тревожно и восторженно. Всю последнюю неделю было сухо, но земля под ногами, доселе скрипящая при ходьбе, всего за пару минут стала похожа на густое болото. Приближалось что-то немерено плохое, и никто с точностью не мог предугадать, чего следовало ожидать.        Роберт поежился, сильнее натягивая на плечи темно-песочный плащ, подолы которого вымокли в грязи и отяготели, а оттого настойчиво тянули несоразмерное одеяние вниз. Он устал и измотался; идти дальше не хотелось, но останавливаться он также не смел. Форма, рюкзак и громоздкая конструкция за спиной из года в год давили на его больные плечи, вследствие чего они неестественно низко опустились, должно быть, оставшись в таком положении до конца его гнусных дней.        Роберт был искатель. И служил он в Ордене давно — столько, сколько себя помнил. На каждое задание он собирался с осторожностью, трепетно замаливая перед отъездом грехи и прося у Всевышнего помощи, благосклонности. И бог откликался на его молитвы. Задания заканчивались быстро, без крупных потерь и больших неудач. Но последняя миссия, которую он до сих пор не мог удачно завершить, давалась ему настолько трудно, что он отчасти терял веру как в будущее, так и в своего владетеля-господина, на прощения которого он уже спустил не один звонкий мешочек. В померкших глазах его теперь стоял немой вопрос: за что? «Чем я этого заслужил?» — одними губами бормотал он, простирая взгляд к небесам. Но ответа никогда так и не дожидался.        Роберт тут был не один. За ним следовала целая группа людей, его подчиненных, кого он поклялся защищать ценой своей жизни. А за подчиненными, выстроившись в кривую колонну, змеей качались из стороны в сторону изнуренные горожане; они не были готовы к столь долгому и трудному пути, но никто не жаловался.        По бокам от горожан конусообразной стеной зеркалился барьер. Его радужные стенки шипели и трескались, отбрасывая от своей поверхности растянутые солнечные зайчики и отпугивая врага.        В лесу было одновременно жарко и холодно. Несмотря на общую суматоху, по-домашнему пахло травой и неизвестной зеленью, на листочках которой встречались прогрызенные насекомыми дырочки. Из-под ног то и дело пугливо выпрыгивали кузнечики.        Вдали что-то внезапно возвысилось. Из-за дыма, тянувшегося вверх мягкими атласными лентами, было почти ничего не видно. Длинные силуэты сложились из зазубринок и узоров-завитушек, отовсюду мерещившихся заблудившейся группе как нечто опасное. Но позже стало ясно: опасности не было. Силуэты принадлежали искателям-разведчикам, и разведчики возвращались с вестями.        Когда двое мужчин подошли достаточно близко, Роберт узнал в них своих компаньонов — наиболее опытных из всей команды. Перепачканные по колено, они придерживали руками свои поломанные приборы для обезвреживания акум; чехлы, заляпанные в крови, висели на их согнутых под весом машинок локтях.        — Где остальной отряд? — Роберт исподлобья оглядел разведчиков. Те сжались и попятились.        — Остались где-то в лесу, сэр.        — Вы бросили своих товарищей посреди поля боя?        — Вовсе нет, сэр, — возразил первый. — Боя не было. Мы не встретили ни одного акуму. Зато мы видели обломки, которые могли бы им принадлежать. Кажется, сражение все-таки было, но не наше. Понимаете?..        — Как это? Тогда… — Роберт задумался. — Неужели экзорцисты?        — Мы надеемся на это, сэр, — кивнул второй. — Грегг с Льюисом отправились на их поиски. Мы не знаем, где он, но можем предположить, что направляется туда же, куда и мы.        — Черт! — Роберт всплеснул руками и, грозно нахмурившись, осуждающе выдохнул. Как же он сам об этом не догадался? — Идем, ребята. Идем скорее. Мы встретим экзорцистов у церкви и будем спасены.

***

       Cкоро все окунулось в молоко — теплое, небрежно сладкое и по-особенному таинственное. Сознание куда-то плыло, и было в душе мерзкое спокойствие и мерзкое умиротворение — такие спокойствие и умиротворение, с какими сталкивался только совсем уж пропащий человек.        Некогда широкие и могущественные стволы деревьев разъело и смело, трава завяла и, сгорев, пеплом унеслась прочь. Ныне под экзорцистом расстилалась лишь липкая земля, а со стороны на него взирали пиликающие свою незатейливую мелодию птицы.        Канда сощурился.        Неправильные какие-то это были птицы. Они скачками носились от одной горстки рассыпанных в безобразном порядке семян к другой и вспархивали уже тогда, когда чужак приближался к ним чрезмерно близко.        Канда вдруг остановился, стоило очередной перепуганной стайке взмыть ввысь, и прислушался к их тоненьким голосам. Издаваемая ими надоедливая трель продлилась еще чуть, после чего сложилась в слова, напоминавшие нежную песнь. Слова же, в свою очередь, переплелись и вылились в предложение. Предложение показалось Юу знакомым, и он против желания задумался, где мог слышать его раньше.        Он не знал, что забыл в этом лесу. И он точно не помнил, как сюда попал. Не помнил да и не особо волновался об этом — ему было все равно; что-то звало его, и он не имел права противиться. Остатки деревьев, когда он проходил мимо, раскрывались, пропуская его глубже, в самую чащу. Ветки когтистыми лапами скреплялись, гнулись ниже и опускались наземь скругленными арками, постепенно разрушаясь одна за другой.        Что же было позади? Что оставалось после разрушения арок? Царствовала ли там тьма, правил ли свет? Что пронзило бы юношеское сердце, если бы он смог пересилить зов и — на одну секунду, больше и не требовалось! — оглянуться? Быть может, позади не было ни того, ни другого — быть может, позади терялась в ожиданиях сама смерть?        Нет, этого он тоже не знал. Он ничего не знал. И это навевало воспоминания.        Когда-то все было просто и однообразно. Дни вязались медленно, мучительно, но Канду это тоже устраивало. Он не любил ни боль, ни страдания, как не любил любой другой человек, но по-другому он жить не мог: о иной жизни он не имел и понятия. Все было для него пусто, все ложь, все выдумка и сказка — только прекрасные темные ночи и пляшущий в его снах огонь заставляли его исхлестанное плетями нутро содрогнуться.        Закрывая глаза, он видел мир снаружи. Сердце трепетало, руки поневоле начинали трястись, а неприкрытой кожей он будто чувствовал тот настойчивый знойный ветер, который то и дело кусал его за щеки и голые пальцы. Но боли это не доставляло. Наоборот, на душе становилось спокойно, а замершие конечности мгновенное согревались.        Вокруг было ярко и красиво: яркое и красивое небо, яркое и красивое поле, яркая и красивая девушка… Необычная и миловидная, она обращалась к самому Канде, задорно сверкая своими черными глазками-пуговками и тепло улыбаясь. На ее изящной фигуре обволакивающие сидела старая и неудобная форма, свидетельствующая о ее принадлежности к Черному Ордену. Длинными кружевными рукавами девушка периодически взмахивала и укрывала свое завораживающе привлекательное бледно-фарфоровое лицо от пылких солнечных лучей. А после она кружилась, вскинув голову и выпятив округлую грудь. Ветер трепал ее позолоченные пряди, раскидывая короткую челку по выпуклому лбу и вытаскивая из стиснутой черно-белой тесьмой копны разлохматившиеся блондинистые локоны. В свете солнца она становилась еще прекраснее, хотя, казалось, прекраснее было уже некуда.        Канда наблюдал за ней и потерянно вздыхал. Он с горечью осознавал: сон вскоре оборвется, и незнакомка вновь уйдет, так и не назвав ему своего имени. Сколько бы он ни просил, она никогда не отвечала на его вопросы, будто не слышала их вовсе. Так продолжалось несколько лет. Четкий ответ так и не был получен, и юноша просто прекратил спрашивать.        Воздух вдруг стал тяжелым и плотным.        — Кажется, ты дал кому-то обещание, — мягкий, краткий голосок разлетелся по лесу, разрубая белые полотна и забираясь в самые непокорные части мира.        Канда крутанулся на каблуках и, ощерившись, потянулся к рукояти меча. Не нащупав на поясе знакомой поверхности Мугена, он оступился и опешил. Мысли закрутились сильнее        «А зачем мне меч? — неожиданно для самого себя подумал он. — Зачем мне меч здесь?»        Деревья зашуршали, и листья, слетая, закричали на неизвестном языке. По ногам потянуло морозом; Юу отрешенно потоптался на месте, замечая странного размера следы, которые он оставлял под собой — изогнутые, вывернутые наперекосяк, они даже близко не повторяли узора его подошвы.        Канда в недоумении поморщился.        С каждой минутой тумана, насыщенного и холодного, становилось все больше, но юношу отчего-то это не трогало, будто так и должно было быть.        «Зачем мне меч… здесь? — продолжал размышлять он. — А где — здесь? Где это? — он сжал руки в кулаки. — Где… я?» — впервые задался вопросом он и тут же пришел в ужас.        — Кто здесь? — поинтересовался экзорцист и умолк в нетерпении.        — А кому ты дал обещание? Не помнишь? — вновь зазвенел прежний голос.        Его обладательница, маленькая ласточка, невесомо спорхнула с ветки, расположившейся на самой верхушке последнего из деревьев. Своими добрыми блестящими глазками она посмотрела прямо на Канду, ожидающе потряхивая черно-белым, подобно экзорцистской форме, пышным хвостиком. Кругом металась мошкара; над ухом брякала надоедливая муха.        — Тебя смущает мой вид? — уточнила ласточка, наигранно удивленно склонив свою маленькую голову. Ветер ерошил ее темные перышки.        Канда в диалог вступать не спешил, а потому по-прежнему молчал. Вид ласточки действительно насторожил его: все-таки не каждый день удается пообщаться с говорящими птицами. Несмотря на общую опьяненность его состояния, подобное показалось ему крайне непотребным, и нервы его уже были на взводе. Он буквально чувствовал, как что-то в нем трескалось и шипело. Только вот вряд ли это были нервы.        — Возможно, так ты захочешь поговорить со мной? Экзорцист, — ласточка взвыла нечеловеческим воем и обернулась волчицей. Скелет ее, узкий и хрупкий, издевательски захрустел, кости кусками распались, прорвали тонкую кожицу и, расширившись, соединились обратно, образуя более крепкое тело. Перья выцвели и превратились в шерсть. Пред Кандой предстал гордый зверь.        В воздухе запахло чем-то грубым и неприятным, температура упала, а атмосфера перецвела в неуютную и опасную.        — Или так?.. — волчица по-хитрому, гортанно захихикала и, вскочив, разлетелась на множество лимонно-салатовых огоньков. Переливаясь и мигая, огоньки напоминали маленькие ручные фонарики, которые создавали красивый свет, но еще никогда никому не пригодились в чем-то по-настоящему важном.        Экзорцист пригляделся. Когда огонек пролетел мимо его лица, он смог рассмотреть лупоглазую голову с натянутыми усами-антеннами и коротенькими торчащими ресничками. Насекомое тренькало своими малюсенькими крылышками и старательно держалось на лету, борясь с перевешивающим ярко-зеленым брюшком. Это был светлячок.        — Неужели я тебе и так не нравлюсь, экзорцист? — светлячки хором заголосили. Канда снова нагнулся за мечом и, не найдя на его месте ничего, прищелкнул языком. К нему начала возвращаться память.        Почти сразу Канда пришел в себя и тут же понял: в этот лес он не забредал. Его перенесли насильно. Чарами. А чарами в этом мире обладали далеко не многие.        В его реальности существовало всего две стороны медали: экзорцисты и Нои, Чистая Сила и Черная Материя. Вина могла лежать на Чистой Силе, отдельно существующей, возможно, уже много лет, или на Ное, могущество которого обычно не покидало его бездушного тела, а всенепременно умирало вместе с ним.        Канда не знал, что было хуже.        — Что же ты молчишь, экзорцист? — светлячки взмыли ввысь. — Почему стоишь не шевелясь? Почему более не задаешь мне своих вопросов? Почему не отвечаешь на мой? Быть может, тебе не нравится мой лес? Не нравятся мои деревья? Мой прекрасный туман? Моя чудесная любезность?        — Ты… Чистая Сила?        Вопрос был, конечно, достаточно глупым, но ничего другого не могло вписаться в общую неопределенною обстановку идеальнее.        Юноша оценивающе окинул взглядом местность. Тропа за ним почти исчезла, и осталась лишь урезанная сопка со торчащим из нее козырьком-штырем ровно посредине. Около штыря кружился оливковый водоворот, блистая в ненатуральном затуманенном свечении        — Верно. Твой голос приятен мне, экзорцист, — призналась Чистая Сила. — А вот мой, наверное, тебе совсем не мил. За это извини. Что ж, к счастью, мне это легко исправить. Позволь мне только…        — Что ты хочешь? — не дослушав, отрезал парень.        — Ох, уж слишком ты резкий, глупый экзорцист, — светлячки, высказывая свое недовольство, издали шипение-рычание. — Я хочу перемен. Перемен — и только. Я жду своего спасителя. Явишься ли ты мне им? Хватит ли у тебя сил дать мне свободу? Дать мне те волшебные перемены?        Канда стиснул зубы. Обещания он давать не хотел, но также совершенно не хотел и тянуть. Он пришел сюда не просто так, не по доброте душевной и не по просьбе сердечной. Он был сюда прислан. И Чистая Сила, вероятно, неспроста заговорила конкретно с ним.        Он должен был быстрее все наладить. Наладить и максимально непринужденно сообщить Аллен о своей победе.        Аллен.        — Говори, что требуется.        — Обуздай мою силу. Одолей меня в сражении — об этом я прошу. Тогда я упокоюсь, а ты заберешь то, за чем пришел. Договорились?        Юу недоверчиво повел плечами. Знакомый с истинной сущностью Чистой Силы, он не мог быть уверен, о каком именно бое шла речь. Он не мог быть уверен, что одержит победу. Но он не мог и отказаться.        — Согласен, — чувствуя, как стремительно мерзнет кончик его носа, наконец изрек он. Сердце напряженно забилось быстрее, и он принялся успокаивать подсбившееся дыхание. При шумных выдохах с его губ то и дело слетал парок, опалявший шею и подбородок.        — Так возьми же свой меч, экзорцист.        Сверкнула разлапистая молния. На месте, куда пришелся удар, из ниоткуда появился Муген. Но он был не таким, как обычно. Прозрачный и полубелесый, он словно состоял изо льда — крепкого, стойкого, закаленного всеми божествами вселенной. Сквозь него нежными лучами проскакивали жемчужины-светлячки, и разрезанные полосы земли отражались в его идеально гладком клинке. Канда потянулся к своему излюбленному оружию и, когда коснулся его, почувствовал на коже растворившийся холод. С тыльной стороны ладони потекла вода.        Юноша поднял лицо к небу. Заволоченное взвинченными тучами, оно то темнело, то светлело, и оттуда, покачиваясь на ветру, падали хлопушки снега. Земля вскоре утянлась белыми покрывалами, а на усохших листьях согнувшихся деревьев радугой заискрились то ли капельки росы, то ли растаявшие гущи магических снежинок.        Канда, пробуя, махнул «Мугеном» и удивленно выгнул бровь. Меч, повернутый плоской стороной, казался настолько узким, что буквально пропадал из виду; он был легким, словно пушинка, острым, как тысячи бритв, и наверняка мог без проблем измельчить даже подкинутый вверх ситцевый платочек. Никогда ранее Канде еще не доводилось держать меча удивительнее, пусть стали в его руках побывало немало — Муген пришел к согласию не сразу; долгие годы у юного экзорциста не получалось безоговорочно совладать со своим даром, а оттого приходилось тренироваться с другими мечами. Чужими и абсолютно неудобными.        Пробивавшийся через тучи солнечный свет леденил металл, что пылал мощным пламенем, в котором будто бы была погребена вся жизнь, весь воздух и весь свет — и было в нем так много знакомой магии, что от всепоглощающего могущества неизбежно начинали дрожать руки. В нем будто бы таилась чья-та душа. Чутье шептало Юу, что с таким мечом проиграть он не мог, даже если бы очень захотел. А своему чутью он всегда верил.        — Какие правила? — выпрямившись, поинтересовался он.        — А правила просты. У нас с тобой будет обычный бой, как тебе идея? Вот только сражение продлится ровно на один удар. Либо ты ранишь меня и победишь, либо будешь ранен мной и проиграешь. Запомнил, экзорцист?        — Что будет, если я проиграю?        — Очевидно же. Ты умрешь, — задорным голоском застрекотали сверчки и вскружились, собираясь в клубок. Шар сложился широким панцирем и замерцал то лесной зеленью, то угольным мраком. Чистая Сила приняла свой натуральный облик.        Губы Канды дернулись. Такой исход ему не нравился, и он во что бы то ни стало решил отнять у противника победу. Он был верен своим принципам и никогда не отступал.        Ветер поменялся. Порывы били насквозь, пронизывая до самых костей и мешая крепко сжимать меч. Юношеские пальцы упорнее стиснули кристально чистую рукоять, скрипнувшую от выступившего с кожи пота.        — Теперь, если ты не против, я возьму свое оружие, — загробным тоном прокомментировала Чистая Сила и вновь разлетелась светлячками, своей последней принятой формой. Канда недоумевающе усмехнулся.        Тогда светлячки завизжали и с течением времени поочередно пропали. Из чащи вмиг родилась тень. Экзорцист присел, занося клинок и готовясь к удару, но жуткая тень его не тронула. Тощая и длинная, подозрительно похожая на смерть, она вдруг сжалась, и тысячи выжженных осколков-светлячков в очередной раз собрались в одно целое. Чистая Сила преобразилась вся: цветом, величиной, голосом.        Когда колдовство завершилось, она обратилась к Канде голосом Аллен:        — Готов, экзорцист?        И он без тени сомнения ответил:        — Да.        Позади, справа и слева стояли безмолвные наблюдатели, и их тягучие бездумные взоры были направлены вперед, к самому зрелищу. Деревья ожили и тихо загоготали в предвкушении.        Канда не боялся. Его сердце все еще билось быстро и громко, но мысленно он был немеренно спокоен — так спокоен, как никогда ранее. Попытка Чистой Силы напугать его вышла ей самой же боком. Навредить ненастоящей напарнице юноша вовсе не боялся: разум его, отчасти — так считали многие — безжалостный, был полностью свободен от глупых предрассудков, с какими мог вступить в спор любой из его знакомых. Но Канда был другим и проигрывать из-за таких пустяков не собирался.        Он невесомо закрутил Муген и нагнулся, стоило подставной новенькой сорваться с места. Когда она оказалась совсем близко, он уже слышал ласкающий уши звук. Этот звук не был похож на звон металла о металл — тут было нечто другое. Нечто блаженное.        Пока острие стенало животным, нечеловеческим ублажением ревя и упиваясь вкусом предстоящего выигрыша, с поверхности то и дело слетали синеватые искорки, от которых слепило и щипало глаза — да так сильно, что хотелось их поскорее закрыть. В воздухе уже вовсю витала сладость триумфа и саркастическое упоение от столь яркой оказии. Духота и радость стягивали легкие. Было хорошо, было прекрасно.        Но все это было неправдой.        И пронзенные легкие фальшивки, бьющейся в предсмертной агонии, — тоже.        Юу напоследок взглянул на раненную плоть поверженной «Уолкер», после чего с безразличием приготовился возвращаться, но что-то изменилось, и он невольно застыл. Ноги его околели, пальцы перестали слушаться и внезапно отнялись. Он почувствовал, как прирастает к земле и не поверил собственным глазам.        Такого быть не должно. Об этом договор не гласил.        Время вдруг все остановилось и, подобно живому, испуганно попятилось назад. Оно, не внимая правде, с визгом рвануло вдаль, нисколько не оборачиваясь на все крики и мольбы, зверями надежды несущихся ему вслед.        И вот пошло все заново.        Канда, не обращая внимания на скрип рукавов заиндевевшего плаща, в который он уже давно мечтал укутаться, не обращая внимания даже на болезненно покрывшиеся тонкой пленочкой льда шелушащиеся щеки и лоб, заново задрал руки кверху, напрягая все силы, занося меч и готовясь к решающему нападению. Удар должен был выдаться сильным, вертким, метким. Последним.        Он нацелился. Меч со свистом упал на врага.        Но теперь его удар опоздал.        В последнюю секунду «Уолкер», худая и маленькая, излишне сутулая, с чересчур широкими для девочки ее лет плечами и квадратными узкими бедрами, с вечно исстрадавшимся выражением ее глупого недалекого лица — так он ее помнил, так он ее представлял — на мгновенье переменилась.        Лицо. Канда видел лишь ее ненавистное лицо — она была слишком близко. Ее по-уродливому обкромсанные седые волосы, стянувшись под черно-белым чепчиком, отразили разыгравшееся солнце и переливающимися золистыми тесьмами разметались в стороны. Блеклые серые глаза загорелись тьмой и истлели, а короткие ресницы распушились так сильно, что даже на их далеко не самой завидной длине мелькнули прелестные солнечные отблески, каких не могло быть раньше из-за их излишне светлого оттенка.        Пред Кандой снова явилась она. Девушка из его снов. Яркая и красивая.        Она одарила его нежной улыбкой, полной любви и счастья. На его глаза навернулись слезы.        Когтистая лапа «Уолкер» прорезала экзорцистскую форму и устремилась прямо в сердце. Острие, чавкая, разорвало грудь точно посредине.        Клинок Канды выцвел на морозе и исчез. По оружию врага хлынула кровь, скользя меж кривых металлических пальцев и шлепаясь вниз. Огненно-красные, горячие капли, дымясь и вздыхая, падали на снег, окрашивая его в алый и ручьями струясь в неизвестном направлении.        Канда, не понимая своего положения, схватился за продырявленную грудь и, беззвучно засипев, упал, утыкаясь обмороженным лицом в сугроб, из которого по-прежнему торчал обволоченный зеленым штырь. Юу зацепился за него взглядом и, не смея сомкнуть глаз, с трудом перекатился на бок. Отпечатки крови мазнули по его скулам, рисуя незатейливые узоры на посиневшей коже и кусая, целуя его бледные губы.        Он болезненно, раздирая слух, закашлялся.        На переливающихся пунцовых губах застыл немой ужас, в глазах — безумие и страх пред неизбежным.        Канда молчал, чувствуя, как тяжелеет его тело и как скуднеет заблудший разум.        — Ты даже не назвала своего имени… — пытается вымолвить он, но вместо слов из его горла доносится один только мерзкий хрип, от которого начинает саднить всю ротовую полость, и он снова против воли кашляет. Кашляет громко, задыхаясь и отхаркивая черную кровь, которая тут же размазывается по его подбородку и стекает за шиворот.        Экзорцист закрывает глаза и пытается сделать рывок, но ни руки, ни ноги не слушаются его — и он продолжает лежать в снегу, что уже не кажется ему таким холодным, как прежде. Удивительно мягкий, снег утешает жар, покрывший перепачканные юношеские щеки и ласково стелется по волосам, по-матерински заботливо оглаживая каждую прядку. Канде мерещится, будто это сама Аллен касается его волос и аккуратно водит по ним своими длинными кривыми пальцами. Он тянется, чтоб перехватить руку девушки, но она бесследно растворяется в воздухе, и Юу с отчаянием понимает, что ее никогда тут и не было.        Был только он один и никого более.        Вскоре он услышал голоса где-то в отдалении. Шумные и противные, они кусали его уши и мешали взметавшимся потокам мыслей. Но к нему ли они были обращены? Ведь они совсем не называли его имени.        — Экзорцист!.. Это экзорцист!        Канда с силой зажмурился и скривил губы. Дважды за день — дважды за всю его бессмысленную жизнь — ему становилось отчаянно смешно от собственной беспомощности и по-горькому неловко от собственной тупости.        Он так и не сказал Аллен то, что ей следовало бы звать.        Но это, вероятно, уже не было столь важно.        Он уверял себя: Аллен переживет как-нибудь и без него. В конце концов, ее ждала еще долгая история, и ее всепоглощающая проворность уж точно не подведет ее — так он считал, и так он искренне думал.        А вот его сердце уже почти было готово остановиться.