Шипперы девятнадцатого века

       …Произошло это на третий день после выхода из последней, самой маленькой, деревни.        Вокруг было сухо и мокро, грязно и чисто, страшно и одновременно очень легко. Душа то ли пела, то ли завывала от ужаса — разобраться в себе оказалось трудно, потому-то никто и не пытался.        Да и какой в том был смысл, если жизнь на то и была дана нам Богом, чтоб однажды вернуть ее назад, в Его небесные владения.        Мой отряд, почти не пострадавший от нападений акум, которых в этих краях развелось гораздо больше, чем мы предполагали, двигался так же медленно и осторожно.        Мы старались обойти каждый город, взять под опеку каждого жителя и — по возможности, поскольку не было среди нас ни одного экзорциста — защитить их всех любой ценой. Клятва, что была принесена моими подчиненными перед отъездом, заставляла их, несносных мальчишек, совсем еще зеленых юнцов, потерявших на этой войне кого-то очень близкого, не робея идти дальше и прикрывать спиною беззащитных жителей, завсегда впадавших в беспечный ужас при малейших подозрительных шорохах. Клятва толкала их на такие выходки, от которых даже у меня, их командира, иногда что-то дергалось и плясало внутри.        Клятва, чую, ругала их по ночам, не давая сомкнуть глаз на посту, но побуждала их, уставших, с мольбами верить в лучшее.        А когда клятва не справлялась, это за нее делал я.        Ряды наши были полны жизни и уверенности. Может, и поддельной, но уверенности.        Так уж вышло, что даже в такой уверенности мы нуждались не меньше того, как любая рыба нуждалась в воде.        И привело нас это только к худшему, хочется заметить.        Хочется, но не стану, потому как тебе, мой дражайший читатель, сейчас должно быть тепло, спокойно и уютно. Ведь было это тем, за что мы все — не сомневайся, все без исключения — сражались столь упорно.        Возможно, читатель поинтересуется, почему мы, безликие воины, позволили судьбе так обойтись с нами. Ведь пришлось нам сражаться, сражаться, сражаться, не получая ни почестей, ни благодарностей. Сражаться за скудную плату, за паршивый уголок в холодном здании. Сражаться в кругу ублюдков и слабаков, неспособных ни нормально держать строй, ни улавливать малейшей стратегии, ни даже захлопнуть свое проклятое хавало, да простит меня читатель за сквернословие, когда того требовал случай.        А случаи требовали того уж слишком часто.        Да, было такое. И было не раз, врать, дорогой друг, я тебе не стану.        Как только я поднялся в должности, людей я начал видеть больше, и знакомства, желал я того или нет, происходили настолько многократно, что со временем я потерял свой прекрасный врожденный дар, которым когда-то давно рьяно похвалялись мои родители перед друзьями. Но эти времена ушли, и на их смену пришли другие, более жестокие и несправедливые.        Я, милый читатель, перестал запоминать лица.        Физиономии знакомых и близких, окружавших меня много и долго, всякий раз я узнавал — и то хорошо, и на том, как говорится, спасибо; с чужими же для меня людьми ситуация обстояла много хуже.        И это было неприемлемо для меня как для командира.        Новички, как показал опыт, робели передо мной, считали излишне строгим и зазнавшимся, не желали просить помощи, тряслись лишний раз предупредить об опасности. Оттого поначалу недуг, что доставлял мне столько хлопот, пугал и порой даже смущал меня, но прошло достаточно много лет с тех пор, и я смирился, как смирились и мои собраться со своими утратами.        А утрат, читатель, было немерено.        Но такова была наша жизнь, наша правда и наша суть. Жизнь, правда и суть безымянных бойцов, о смерти которых не было принято ни скорбеть, ни извещать оставшихся родственников.        Вступая в Черный Орден, мы отдавали себя чести и не стыдились полечь за чужие души в сражении. Никто и никогда не узнает наши имена, не оплачет наши смерти и не осыпет цветами наши могилы.        Мы — однодневные герои, безмолвные братья и мирные помощники Бога.        И имя нам — Искатели.        Наступил вечер, и стало так темно, что — хоть глаз выколи, и то было б только лучше, матерью клянусь! — мы были вынуждены разбить лагерь.        Мы остановились у подножья Холмов, как по-смешному эту гору именовали деревенские. Цель наша находилась на самой вершине. Если быть точнее, то чуть дальше, но кого этот факт заволнует, когда под твоим крылом более сотни беззащитных людей.        Моим ребятам весь день и всю ночь приходилось держать оборону, потому мы не могли идти быстро. У нас было все: разведка, щиты и божье благословение. Не было только экзорциста. А экзорцист, как бы нелепо это не звучало, был как раз-таки именно тем, кто мог избавить нас от опасности и без разведки, и без щитов, и даже без Бога. Но нам не повезло.        Лагерь устроили быстро.        Палатки от обилия путешествий уже успели сваляться, но у нас не было другого выбора, и мы довольствовались тем, что осталось в запасе еще с самого отъезда из Ордена.        А произошел этот отъезд десять дней тому назад.        Выдвинулись мы из Азиатского Подразделения командой в десять человек. К счастью, Уильям и Ньют были срочно вызваны на помощь к другим экзорцистам и сошли с поезда через три станции, досрочно отчитавшись о приказе лично мне. И тогда я отпустил их, хотя и поворчал немного, каюсь.        Судьба уберегла моих исстрадавшихся парней от этого кошмара; я вовек не забуду ее доброты.        Касаемо нас.        Странно было, что указаний мы получили до безобразия мало, удивителен же был тот факт, что сопровождать нас в этом… приключении должны были экзорцисты, когда обычно все бывает вовсе наоборот.        Но не буду разбрасываться попусту и описывать все в подробностях, — подробностей при хорошей фантазии и остром уме, которыми я, признаться честно, обладал, сыскать было трудно — лучше перейду к главному. Поезд был быстр и строен, и до назначенного места добрались мы достаточно скоро. Быстрее, чем экзорцисты, если быть точнее.       Это-то и сыграло ключевую роль нашей неудачи.        Первая неделя прошла хорошо, но начало второй, половину которой нам удалось пока что пережить, превратилась для нас в настоящий ад. Но что будет дальше?        Было тяжело, в горле застревали слова отступления, и я уже почти был готов сбежать, но я не мог.        Каждый раз, когда я разворачивался, когда покидал лагерь якобы по природной нужде, мои ноги, поддавшись великой силе, — возможно, это была совесть — сами останавливались, и я, чиркнув пару заметок в свой черновик, исправленную версию которого ты, мой дорогой читатель, сейчас соизволил изучить, возвращался обратно. Возвращался и видел одно и то же. Тех же Мартина и Лайна с их довольными и неунывающими лицами, того же ворчливого Роя, вид которого с каждой минутой становился все более мрачным, что походить к нему просто так, без особо важной причины, как-то и не хотелось, тех же неразговорчивых беженцев, собравшихся по кучкам у мелкого костра… И те же измазанные плащи, которые когда-то носили Оли и Джеймс. Рядом с их сохранившимися вещами по-прежнему лежала экипировка. А я, их командир, по-прежнему мог отличить, кому из моих умерших людей принадлежало то или иное оружие, пусть оно было неприлично одинаково и без каких-либо подписей…        — Что ты все пишешь-то, командир? — Оли, что было ему не свойственно, захорохорился и, дернув своими большими руками, выдрал из рук командира помявшийся листок. — Уж скоро утро, а ты сидишь тут один, накатываешь своим бисерным почерком что-то… Да так быстро! Лучше поспал бы, а не бумагу марал писульками — все равно ни черта не разобрать. Или ты у нас поэтом заделался? Ха-ха!        — Лучше к разведке бы готовился, а не на других поглядывал.        Роберт отнял свои мемуары и бросил грозный взгляд на подчиненного. Оли был единственным, кому он позволял излишнюю фамильярность.        Оли был его братом.        — А я и так готов.        — Нет, не готов. Все-таки ты забыл кое о чем.        Роберт ткнул в брата поблескивающим в свете затухающего огня острием ручки и размял затекшую шею, с нежеланием осознавая, что Оли, дьявол бы его побрал, был прав: сон ему пошел бы на пользу гораздо больше.        Но история, которой мужчина собирался однажды поделиться с миром, требовала крепких сил, спокойных мыслей и, к сожалению, времени. Много времени.        — Что же я забыл, командир?        — Избавить меня, проклятье, от этого твоего кретинского тона. А ну пшел в путь, бездельник, нечего тут штаны протирать и людей добрых пугать. Бери Джеймса и проваливайте. Оба. И чтоб без хороших вестей не видел вас! Понял меня?        — Да понял я все, понял. — И Оли, похихикивая, ушел, так и не попрощавшись. Было жарко. Он оставил одному из беженцев свой плащ для присмотра, наказав как следует с ним обращаться.        Он не знал, что ни этот, ни какой-либо другой плащ ему больше никогда не понадобится.        Да, дорогой читатель, трудное это было приключение. Если в твое время еще законно такое называть приключением, а не мучением, как наши знакомые мудрецы с жиденькими седыми бородами говорят ныне по старинке. Но нам-то какое было дело до стариков с их «старинкой»? Мы пришли в Черный Орден осознанно. И у каждого была своя причина и свой путь, о коих в наших рядах, правда, было не принято спрашивать — воспоминания навевало. И не самые приятные, уж поверь.        Утром наш путь продолжился. Сбоку, сзади и спереди гремели взрывы. Они вредили всем. Всем, но не нам; за весь день мы не увидели ни одного акумы. Было ли это Божьим спасением, или удача намеренно осветила нас своими яркими цветами, но мы шли спокойно. Нервы были в напряжении, но мой отряд наготове двигался вперед, с трудом пересекая болотистую местность, а после взбираясь на самую верхнюю точку гор Холмов. И никто из нас более не получал повреждений. По крайней мере, неестественным путем — точно. Мы были счастливы, и я уже начал замечать, что на лицах людей постепенно появлялись первые улыбки. Казалось, они начинали верить в нас, а нам большего и не требовалось.        Мартин и Лайн, проводящие друг с другом подозрительно много времени, выглядели целеустремленными. Запал горел в их глазах, отчего я не мог не радоваться, когда они, избитые и изуродованные свалившейся на них ответственностью, подшучивали друг на другом или распевали дурные кричалки, мотив которых то и дело подхватывали наши временные компаньоны.        Когда стрельба совсем затихла, петь начали даже дети.        Мартин и Лайн держали строй уверенно, внимательно смотрели по сторонам и иногда останавливали нашу колонну, почуяв неладное. Но это, к нашему удивлению, оказалось бесполезным — врага рядом не имелось. Так все и продолжалось.        День прошел быстро, и мы вновь разбили лагерь. На четвертый день и на третью ночь после выхода из деревни мы были почти готовы вторгнуться в церковь, но жителям не хватило сил дойти еще чуть-чуть. Мы не имели права заставлять женщин и детей, и так напуганных до смерти, отказываться от отдыха. И не стали.        Тогда мы еще не знали… Нет, даже не так. Правильнее будет сказать: тогда мы никак не предполагали, что наша остановка могла стать для нас спасением. Говоря о нас, я имею в виду не только себя и свой отряд. Я говорю также и о беженцах. И о Черном Ордене, потому как роль спасателя, что вновь нас всех поразило, в тот день досталась хмурому Рою, никогда ранее не встревавшему в серьезные перепалки.        Как Рой еще никогда не встревал в серьезные перепалки, так и я еще никогда не видел Роя таким, каким он показался мне на глаза. Его лицо, его искаженное ужасом лицо, я запомнил надолго. И до сих пор не забыл, ибо забывается такое тяжело.        Рой был умный и спокойный малый. Молодой, самоуверенный, с отчасти трудным и непокладистым характером, он не отличался недружелюбностью, но был начитан и образован. Образован даже больше, чем требовалось при его профессии. Когда тема — что бывало нередко с его мозгами — заходила об известном ему предмете, тон его голоса с низкого и хриплого со звоночком подскакивал до поучительного, каким обычно престарелые учителя отчитывают своих непослушных учеников. И сам Рой, с умным лицом употребляя необъятных размеров термины, больше похожие на ругательства, принимал настолько неестественные позы, что у всех непременно косились в сторону губы от раздражения.        Так бы оно и продолжалось, однако на одной из станций кондуктор, суровая женщина в летах, с размаху огрела парнишку за брань в общественном месте, чем всех нас спасла. Рой замолк окончательно и больше поучениями не занимался. Зато занимался нахмуриванием бровей — и это получалось у него ничуть не хуже поучений.        — Моя очередь.        Юноша дернул плечами и взвалил на них квадратную установку. Расправив рукава и отряхнув плащ от пыли, он крепче сжал застежки на коротком рюкзаке и взял в руки знакомый округлый прибор — единственную вещь, которая могла защитить его от внезапного нападения. Зарядов внутри оставалось мало, но на несколько акум должно было хватить сполна; волнения в его душе не наблюдалось. Он был готов к разведке.        — Осмотрюсь немного. Если повезет, попробую дозвониться в Главное Управление. Но не обещаю, — закончил Рой.        Роберт отложил исписанные бумаги в сторону, уже рефлекторно покрутил из стороны в сторону искривившуюся от старания писателя ручку и вздохнул.        Ветер хлестал его по усохшему лицу, трепал его темные волосы то и дело подкидывал искорки от разожженного костра к его выпяченному подбородку. Рою мнилось, будто противная рожа занудного капитана в алом свете пламени еще сильнее покрывалось морщинами и оттого становилось безмерно строгим, пусть в душе капитан-то был тот еще дурак и добряк.        — Сдурел? Не пущу тебя одного, — мужчина, заметив недовольство в глазах подчиненного, кивнул в сторону клевавших носом парней. — Попроси у одного из них помощи — и идите. Мы почти у цели, так что не нужны мне напрасные смерти, уважаемый.        — Они ходили. Я остался один. Один не ходил в разведку. Вот теперь один и пойду.        …И он пошел. Но вовсе не один, как ему хотелось. Не считаю полезным напоминать о характере Роя, потому просто скажу: с общением у парня были серьезные проблемы. И не понятно только совсем, как такой забитый и стеснительный человек смог выучиться до подобной степени.        Но это был факт.        Нет, это была аксиома.        Как и то, что я, командир, ненадолго стал партнером Роя.        Молча собрав экипировку, мы двинулись вверх по горе, иногда сворачивая к утесам и оглядывая пройденный путь. Ноги болели сильно, ключицы и спина — еще сильнее, но ни я, ни юнец не думали жаловаться. Для нас было счастьем то, что взрывы и выстрелы не тревожили наш слух, а боль в теле можно было и потерпеть. Для искателей такое было не впервой. И слава Богу.

***

       По его языку прошелся мерзкий кислый привкус — такой привкус, какой чай с тремя ложками сахара давать явно был не должен. Да и раствор сам напоминал больше не чай, а ароматизированную козью мочу, напичканную бабкиными приправами для отвода глаз. А точнее, носа.        Уважающие себя смотрители такое не пили, а Комуи считал себя именно таким смотрителем, поэтому сдерживаться не стал; к счастью, его должность позволяла ему некоторые капризы.        Смачно сплюнув отвратного вида чай, не постеснявшись при этом процедить пару рыжеватых струек через зубы, он хлопнул наполненной кружкой о стол и продолжил драматично плеваться.        — Ривер! — он обиженно замотал головой. — Ну и дрянь же ты сварганил! Ты где набрал такой ядовитой заварки?        Ривер, внимательно изучающий что-то в своей тетради, на секунду оторвал взгляд от заинтересовавшей его информации и изумленно посмотрел на Комуи. Рот его сместился вниз, брови же сползли в противоположную сторону; гримаса, вырисовавшаяся на его лице, выражала бескрайнее удивление. Удивление от по-детски острой безалаберности, завидный уровень которой его начальник из года в год умудрялся показывать все чаще и отчаяннее.        Ривер тактично молчал, стараясь подобрать цензурный ответ.        В кабинете было шумно. Всюду что-то гремело и шипело. Вонь, доносившаяся как раз-таки от того, что шипело, мешала сосредоточиться на отдельном задании, и из разных углов помещения постепенно начинали вылетать гневные возгласы. Команда, отвечавшая за подсчеты, о чем-то усердно спорила, но спор этот прекратился ровно в тот момент, когда и до нее дошел неприятный — что, конечно же, было мягко сказано — запах. Все работали. Не работал только один Комуи.        — Если не нравится, можешь не пить. Приготовь сам, — собрав все свое самообладание, со вздохом проговорил Ривер. Очки на его переносице дрогнули и скатились к самому кончику. — Чем ерундой маяться, лучше б работой занялся, — он шлепнул по сложенным в вытянутую стопку отчетам, обычно раскиданным по всему столу босса. — Или нам снова за тебя все в последний день придется делать? Даже не надейся!        — Да кому нужна эта работа! — зафыркал Комуи. — И как ты сможешь выполнить мою работу, если даже не умеешь заваривать ни чай, ни кофе? А вот Линали, знаешь ли, умеет!        — Ну вот и попроси Линали сделать тебе кофе! Садись за работу и прекрати уже меня отвлекать.        Раздался звонок. Трубка задребезжала и закачалась.        — Ривер…        Голос смотрителя, обычно высокий и придурковатый, когда дело не касалось Линали, внезапно наполнился серьезностью, насколько это было возможно. Сам мужчина подскочил со стула и, стукнувшись коленками о поверхность стола, уставился вдаль.        — Ривер, Ривер, ты видишь это?        — Да что ж ты пристал ко мне? — Ривер, уставших от выходок коллеги, сдержанно выдохнул. Он почувствовал, как веко его левого глаза нервно запульсировало. — И возьми уже чертов телефон!        Комуи, скорее от шока, послушно ответил на звонок. Он продолжал стоять на месте, бездумно пялясь куда-то вглубь кладовой комнаты, в которой было принято держать опасные для существования изобретения и своего рода эликсиры. Мельком окинув кладовку взглядом и не найдя в ней ничего странного, Ривер быстро отвернулся. Маяться дурью у него не было времени, и потакать ленивому сообщнику он уж точно не собирался.        Из трубки, поднесенной к уху смотрителя, немного погодя раздались возбужденные оры и крики, что отлично были слышны со стороны. Мужчина, искатель, что-то резко и нетерпеливо тараторил, либо прося о помощи, либо благодаря все святое и не святое за уже свершенную помощь. Непонятно только, какую.        Ривер был человек добрый и отзывчивый, отчего тут же заинтересовался вопросом, но весь интерес его отпал, стоило ему в очередной раз взглянуть на смотрителя.        Лицо Ли было то ли зеленого, то ли синего оттенка — точный цвет был не важен. Зато очень важен был факт, что здоровый человек никогда в такой кошмар не окрасится. Но Комуи был здоров. Здоров и явно напуган.        — Ты в порядке? — Ривер подошел к нему ближе.        Губы Комуи задрожали, уголки глаз резко поднялись, и он сам весь встрепенулся. Махнув рукой, он ткнул пальцем куда-то в шкаф и забился в истерике.        Ривер проследил за указанием и тут же остолбенел.        С верхней полки, ломая все законы физики и — особенно — анатомии, на ученых смотрело нечто. Скрипя изогнутой шеей, которая вот-вот должна была с треском лопнуть, но почему-то никак не лопалась, и по-уродливому свесившись наполовину, изувеченный лохматый монстр клацал зубами, щуря жутко вытаращенные раскосые глазища, и будто бы улыбался своим мыслям.        Природу мыслей понять было несложно.        Телефонная трубка с характерным ударом приземлилась на стол, толкнув одну из самых мелких стопок и спровоцировав последовательное падение нескольких других, более плотных и бережно собранных.        Грязный пол заволокло бесконечными потоками бумаги.        Искатели, по-прежнему пытавшиеся что-то донести смотрителю Черного Ордена, Комуи Ли, тут же замолчали. Последним, что они услышали, стал по-девчачьему пронзительный крик собеседника.        — Привидение!!!

***

      …Разные ходили слухи об этом человеке, но разбивались они на части, как море разбивается о камни, когда доходили до нашего Азиатского Подразделения. Приезжие болтали много и невнятно. Кто-то называл его гением, кто-то трясущимися руками крестился и лепетал что-то о сумасшествии, когда с чужих уст слетало его имя, иные же и вовсе предпочитали молчать.        Точно известно нам было лишь одно: ученым он был неплохим, но с особыми замашками. И до безумия любил свою сестру.        Юной леди с ранних лет так некстати случилось стать экзорцистом без права выбора, но он, заботливый старший брат, не побоялся и последовал за ней.        Бедная семья. Воистину бедная.