Шипперы девятнадцатого века

       …Да разве дозволено рожденному человеком себя так вести? Обезьянничать, всюду носиться и, гримасничая, столь наглым тоном высмеивать прекрасные творения, изображающие главарей нашего мира, — божества?        И не так важно, что человеком тем был ребенок, как важно то, что в церкви таких, как он, было чуть больше, чем богопослушных и воспитанных молодцев.        Молодцев, на которых должно было строиться наше будущее.        Роберт убрал бумагу.        Солнце пробивалось сквозь витражные окна; разноцветные огоньки, сверкая, слепили глаза, и покрытые морщинами веки искателя досадно болели от постоянно прищура. Писать было трудно и неудобно, пол холодом обжигал затекшую задницу, но иного выбора и не предоставлялось.        Церковь, обычно полная тишины и умиротворения, ныне была заполнена людьми. Из угла в угол сновали перепачканные малолетки, родители которых были уже не так молоды и энергичны, оттого с позволения священника заняли почти все сидячие места. Сидели они тихо, блаженно вытянув уставшие от долгой ходьбы ноги и прикрыв глаза. Все они были похожи друг на друга, и все вызывали жалость.        Пребывание в церкви, мучительно долгое и уж слишком скучное, длилось несколько часов и больше походило на пытку, нежели на спасение. Несмотря на обширный сквозняк, крупное скопление людей все же делало свое дело: воздух высасывался мгновенно; было до невыносимости душно, и даже раскрытые окна не спасали беженцев от непривычных для них условий. Некоторые женщины, особенно чувствительные, большую часть времени проводили в бессознательном состоянии. И им, окруженным абсолютно беспардонной заботой соскучившихся по обществу служителей, было гораздо выгоднее оставаться все в том же положении — по крайней мере, так считал Роберт. А мнение свое он, пусть и не высказывал, очень ценил.        Наружу никого не пускали. Даже главные ворота — единственный вход внутрь — были заперты так грубо и крепко, что ни у кого не возникало совершенно никакого желания пробовать снять повешенный на цепи замок. Искателю мнилось, будто решение спрятать людей в столь мелком здании было неправильным и неразумным, ибо вокруг крылось невероятной ширины пространство, взойдя на которое, людям бы не пришлось жертвовать кислородом и страдать. Роберт даже попытался донести свою мысль до тех, кто всем руководил, — до экзорциста и до главного священника. Попытался, но получил резкий отказ, после чего прекратил свои попытки.        Роберту крайне не нравилось, что его слово перестало весить столько, сколько весило раньше, до прибытия в безопасность.        Стоило ему отдать своих подопечных в руки более значимой массе, он тут же сам стал таким же подопечным, и его статус командира более не значил толком ничего. Подобный расклад событий его не устраивал, но он мог лишь смириться и, освобожденный от былых обязанностей, силился отдаться полностью любимому делу, писательству.        От созерцания посторонних, не самым лучшим образом влиявших на его пропущенные через мясорубку больные нервы, Роберт отвлекся скоро.        Без спроса двинув его дражайшие черновики — и изрядно помяв их!.. — сбоку от него, не сказав поначалу ничего, взгромоздился экзорцист. Парнишка был тонок и худощав, из-за чего легко поместился между Робертом и Роем, который не соизволил даже повернуть головы. Рой до сих пор делал вид, что он спокоен, что он холоден и беспристрастен, но командир, изредка поглядывая на него, то и дело замечал хаотичную тряску его перепачканных в успевшей подсохнуть крови рук.        — Спасибо Вам, — когда экзорцист наконец-то уселся, он все же уважительно кивнул. Невозможно было не обратить внимание на его своеобразное лицо. Рассеченное невероятной формы шрамом, оно было не по-человечески бледным. — Наверное, смотритель Комуи ошибся и выслал нас позже, чем нужно было. Спасибо, что спасли людей. И за то, что Канду нашли, конечно. Возможно, только благодаря вам он все еще жив.        Роберт против воли молчал. Почему-то разговор сегодня у него не шел, хотя он уже несколько раз пытался занять свою группу беседами. Люди были грустными и словами, даже самыми краткими, лишний раз разбрасываться не хотели. Тогда Роб предпочел развлечься письмом, но подпортившееся с возрастом зрение выдержать такой нагрузки не могло. И не выдержало.        Снова стало скучно и одиноко.        Он был рад, что экзорцист появился именно сейчас: еще немного — и он сам бы расплылся по полу, как это поспешно сделало большинство его неокрепших подчиненных. Уж такого примера он им подавать точно не желал.        — Это не так, — искатель, решившись, покачал головой. — Когда Рой, — он указал на чутко дремлющего искателя рядом, — его нашел, на нем не было ран. Кроме одной… — он вдруг умолк, и глаза его беспорядочно забегали, будто он пытался что-то наспех обмыслить. — Рана, к слову, была очень странной.        Ладони Роя по-прежнему дергались. Карминовые капли, облепившие его кожу сухой корочкой, поблескивали в льющихся лучах солнца. Роберт отвел взгляд от дремавшего парня и продолжил:        — Но на его теле мы нашли только синяки и маленькие царапинки. Лишь одна рана оказалась серьезнее остальных, хотя и не была смертельной, — он вновь умолк, но паузу долго держать не собирался. — Врач заверил нас, что его жизни ничего не угрожает. Однако Вы можете себе представить, что и как должен был делать Ваш напарник, раз удар, направленный прямо в сердце, разразил его грудь и насквозь проткнул спину? Не затронув при этом сердца, я имею в виду. Такое вообще возможно?        Экзорцист нахмурился. По нему было видно, что в достоверности услышанного он отчасти сомневался, но вслух отчего-то высказать свои предположения пока не торопился.        — Хотите сказать, что он с кем-то сражался? Потом умер и ожил?        — Не знаю насчет смерти, но вот сражение… Очевидно, да. Факт сражения имеется, но он такой же странный, как и эта рана, обогнувшая его сердце. Бой велся точно не с акумами.        Экзорцист сощурился и наигранно заинтересованно зацепился взглядом за проходящих мимо людей.        — C кем же тогда? — пораздумав, уточнил он.        — Не знаю, — искатель искренне пожал плечами. — Лучше Вам будет спросить это у него самого, господин экзорцист. Ваш напарник не был серьезно ранен и наверняка скоро очнется.        И закончился этот неясный разговор так же резко и быстро, как начинался. Экзорцист еще некоторое время составил мне компанию, но общих тем мы больше не нашли, потому он вскоре ушел, оставив меня наедине со своими мыслями.        Перед прощанием он лишь поинтересовался о сорвавшемся звонке в Главное Управление, во время которого смотритель наговорил нам с Роем невероятного вида вещи, будто бы в Черном Ордене завелись привидения. Не знаю, было ли то правдой, но в мистику я не верю и никогда верить не буду, а оттого считаю этот проклятый звонок плохими знаком.        Чую, много нехорошего еще произойдет в эти дни. Но, к счастью, не с нами: моя команда в полной безопасности, и это все, чего я могу ныне желать.

***

       Линали в ожидании известий мерила комнату шагами.        Отчего же на душе было так паршиво? Отчего же сердце так взволнованно билось?        Линали терялась. Аллен не дала ей никакого знака, не отправила ни единого сигнала — она могла, она должна была! Но как же так? Они же договаривались! Неужели Аллен не держит своего слова? Неужели помощь подруги — о свершении которой она раньше времени прознать, конечно, не должна была… — ничего для нее не значила?        Экзорцистка сжала руки в кулаки и замахнулась, отвесив смачную оплеуху несуществующему врагу. Всколыхнувшийся воздух ответным потоком ударил по ее, вспотевшему и раскрасневшемуся, горячему лицу. По щеке скатилась капля пота.        Нет, быть такого не могло. Все это выдумки. Выдумки и глупости. Ведь Аллен обещала. Обещала Линали дружбу, обещала правду — не лгать. Однажды доверив свой секрет ей, — ей, не кому-то другому, чужому, а именно ей! — вряд ли бы она стала сомневаться в своей новой подруге. Линали же старалась, совсем не давала повода для сомнений. Ну подумаешь… Ну рассказала она Лави о столь маленькой тайне. Так и что с того? Лави же не станет трепаться… Да и с самой Аллен он с тех пор не успел еще и парой слов перекинуться… Это ли обидело Аллен? Этот ли пустяк?..        Нет, что-то тут было не то.        Может, тогда проблема таилась в другом? Может, что-то случилось? Может, Аллен пострадала? Кошмар! Ужас! А вдруг она проиграла в сражении?..        Ли хлопнула себя по щекам и раздраженно притопнула, остановившись на месте. Глухой стук каблука о плитку эхом мазнул по стенам спальни. Мысли забродили и вернулись в норму.        В комнате пахло духотой и млеющим страхом. Было тихо, мрачно и уныло. Ранее утро, обычно свежее и по-ребячески внезапное, накатывающее на Орден в самый разгар безумия, — чудаковатые ученые, по иронии судьбы разрабатывавшие наиболее полезные изобретения, по привычке творили ночью — сегодня припозднилось. И с каждым днем оно опаздывало все больше и чаще, потому как была тому одна логическая причина: близилась зима.        Линали вся съежилась.       Сон не шел уже давно, и она более даже не пыталась заставить себя улечься. Цепляясь взглядом за голые углы своей комнаты, она словно одержимая бродила взад-вперед, аккуратно опираясь на пальцы и быстро отдергивая ногу от кусающегося холодом пола. Собранные на кровати игрушки пристально и безразлично следили за каждым ее рваным шагом, что издалека то и дело напоминал неумелые балетные стойки.        Часы смиренно тикали на тумбочке.        День наступать не торопился.        Когда девушка наконец-то пересилила себя и, даже немного вздремнув, покинула комнату, время потихоньку близилось к обеду. Как ни странно, голода Ли не ощущала; внутри, скорее, бушевала непонятная сытость. Линали, не дичась дискомфорта, поспешила к брату.        Нервничать ей было нельзя.        Коридоры, по будням людные и шумные, абсолютно пустовали, и ровно до первой лестницы экзорцистка не встретила ни единой души; уже на лестнице мимо нее, не замечая ничего вокруг себя, просеменила молоденькая медсестра. Шурша одеяниями и тревожно наступая на подолы явно неудобной юбки, она торопливо перебирала ступнями, цокая спадающими туфельками о кафель и с широко распахнутыми глазами куда-то торопясь. В руках она держала громоздкую коробку с многочисленными склянками и пачками. Коробка, тяжелая, набитая до самых краев различными медикаментами, грозила вот-вот с грохотом выпасть, выскочить из рук юной врачихи. Но не выпала. Врачиха по-своему спокойно прошла мимо Ли. Путь она держала в ту же сторону.        Линали пару раз моргнула и, так ничего не придумав, просто направилась вслед за убежавшей девушкой. Ее цель все равно требовала той же развилки.        Шла Линали долго и размеренно, задумчиво и наигранно внимательно глядя себе под ноги, будто боясь споткнуться о плоские-резкие выступы-неровности, которых не было видно нигде, кроме ее взбудоражившейся фантазии.        Но так казалось только ей одной.        Должно быть, каждый хоть раз в своей жизни испытывал липкое, премерзкое чувство страха. Страха не обычного, вспыхивающего в четкие стрессовые моменты, а необъяснимого, цепко вгрызавшегося в тело однажды и тянувшегося за своей жертвой темной могучей тенью ровно до определенного эпизода. Эпизода умиротворения, что наступает после легкого и безболезненного раскрытия правды.        Ныне этот страх преследовал и Линали, и она, украдкой оглядываясь, искала тот самый эпизод, что мог бы стать ее спасением.        Линали бредила мыслями о том, что за ней следят. Следят бесстыдно, неустрашимо, без мотива и следствия. Просто следят. Но следят всегда.        Куда бы она ни пошла, где бы ни явилась, на нее отовсюду глядели тысячи глаз. Но стоило ей обернуться, и она, открытая и обеспокоенная, вновь узнавала лишь великое множество приятельских лиц. Тогда бросала свою подозрительность и скоротечно приводила взвинченные нервы в норму.        Да, все так.        Напрасно она волновалась и мучилась, напрасно терзалась всю ночь и все утро, ведь не было на то ни ясного резона, ни какого-либо смысла. Однако верить своему здравому мышлению Линали почему-то не спешила. Зато спешила к брату, на столе которого стояло то, что сегодня ей было нужно больше, чем рыбе обычной вода.        Телефон.        Телефон должен был стать для нее спасением. Только дойдя до кабинета Комуи и пожелав ему всего самого наилучшего, она на полном серьезе, не смущаясь дурноты своих нелепых действий, собиралась позвонить Аллен и расспросить ее о происходящем.        Что-то подсказывало ей, словно ответ, которым она так грезила, ее не порадует, что-то туманило ее разум, плело в ее сознании паутину сомнения и настойчиво велело думать о плохом.        Девушка, одичавшая за долгие годы мутного, то возникавшего, то внезапно пропадавшего одиночества, не знала, чем был вызван ее недуг.        И от этого она тряслась еще сильнее.        Но она вновь и вновь храбро велела себе успокоиться, шла дальше, уверенно виляя по знакомым поворотам и минуя тысячи мелких лестниц в надежде скорее добраться до родного кабинета. И длился бы ее поход еще не один десяток минут, но до желанной комнаты Линали было добраться не суждено.        Комуи встретил ее всего парой этажей ниже, в жилом районе искателей, — там, где он бывал еще реже, чем за своей официальной работой. Линали тут же насторожилась.        Если бы Линали знала, что эта встреча станет далеко не самым неожиданным происшествием, скрасившим ее нудный день, если бы она только знала, с чем еще ей предстоит столкнуться, из комнаты бы она сегодня точно предпочла не выходить.        Много разного болтали знающие и незнающие люди о Главном Управлении.        Даже до наших потайных уголков, безмолвной или, наоборот, чрезмерно шумной обители искателей, частенько доходил шепоток о происшествиях, наполняющих стены Черного Ордена. И все истории, что мне доводилось услышать, не внушали доверия.        В одной, я четко помню, говорилось о злобных призраках-детях, чьи неупокоившиеся души искали справедливости, но не под покровом Графа, как мы все привыкли видеть, а самостоятельно, из их собственных желаний и целей.        Эта история тронула меня сильнее остальных, ибо были, как я слышал, те дети жертвами и мучениками, истлевшими под гнетом безумных ученых, увлеченных опытами. Жаль лишь, что в призраков я не верил.        Но в безумных ученых я, к своему невезению, как раз-таки верил. Верил всегда и вовсе не сомневался в своей вере: было тому живое доказательство, имя которого я уже упоминал ранее. И страшнее всего то, что это имя вылетало из одной сплетни, мгновенно вливаясь в другую. Это имя было для меня фантомом. Фантомом страхов и неудач. Фантомом, многкратно доводящим меня и моих собратьев до ужаса…

***

       Когда он открыл глаза, солнце было уже высоко.        Из распахнутого окна на него дышало дневной теплотой, уютом, и тело, ломящее от боли, постепенно окунулось в расслабление. Лучи, продолжительное время державшиеся на юношеском лице, обжигающе пропитали кожу.        Канда покривил щекой.        Очнулся он в темной комнатушке с жутчайшей атмосферой.        Стены, должно быть, с кропотливой надеждой поддерживали эту конструкцию слишком долго, и не догадаться об этом было не так уж и трудно: тонкие, покрывшиеся бесчисленными трещинами, они навевали плохие воспоминания и пропускали весь вымученный шум, скопившийся в них за многие долгие годы.        «Я в гостинице. И где-то рядом есть станция», — предположил он. Но предположение было неверным.        Юноша, еле слышно рыча от накатившего на него бессилия, неловкими движения сбросил скомкавшееся по бокам одеяло, расправил вспотевшие, затекшие плечи и уселся. Только тогда, внимательнее оглядевшись вокруг, он наконец заметил, что в комнате он был не один.        На низком деревянном стуле, склонившись к вытянутому подоконнику, чутко спала Аллен.        Сквозь сон она щурилась и по-щенячьи морщила нос, изредка потряхивая головой и стараясь скинуть отросшие прядки, колкие кончики которых, щекоча, бесследно царапали ее виски, брови и переносицу.        Канда невольно отметил, что с этого ракурса его бесячая кривоватая напарница казалась ему не такой уж бесячей и кривоватой. Она казалась ему совсем не такой, какой он привык ее знать: по-мальчишески упрямой, немного грубой и отчасти суровой.        Она казалось ему милой.        Юу был рад видеть ее умиротворенной.        Вряд ли она сама задумывалась, вряд ли замечала, но она часто, уйдя в себя, с головой забравшись в свою растрескавшуюся стеклянную раковину, хмурилась, и ее взгляд, донельзя тяжелый, будто бы насыщался ядом, о природе которого экзорцист мог лишь гадать. Однако такое происходило не так уж и часто.        Потянувшись к руке Аллен, которая, как назло, была слишком близко, Канда вдруг почувствовал боль и согнулся, оборвав несостоявшееся прикосновение. Кончиками пальцев он мазнул по воздуху и тут же схватился за пронзенную болью грудь, стискивая в кулаке перетянутые бинты. Влажная марля смачно чавкнула, и на коже юноши отпечаталась его кровь.        Перетерпев болезненный момент и приведя дыхание в норму, Юу все же вздохнул с облегчением. Почему-то только теперь, вдоволь ощутив последствия силы, выгрызшей вокруг его сердца клоки плоти, он осознал, что все еще был жив.        Кровать скрипнула. Канда поднял глаза и, сдержавшись, лишь сдавленно фыркнул, не подавая вида удивления. Заспанно почесывая веко, на него смотрела Аллен, лохматая и усталая. Ни минуты не колеблясь, она, как он ранее собирался, тронула его руку. Он не сопротивлялся, и тогда она осторожно, поддевая его мозолистую кожу, сплела их пальцы. Канда скрыл расползающуюся улыбку.        — Живой.        С губ Уолкер сорвался низкий стон, и она, словно после долгой тренировки, отвлеченно сползла, царапая лопатки кривым узором на спинке покачивающегося трехногого стула. Резко отпрянув, она оперлась на жесткий матрас и крепче сжала вспотевшую, но холодную ладонь друга. Не пытаясь лгать ни себе, ни ему, она сделала то, что он сам не смог себе позволить: она искренне улыбнулась. Канда кивнул, будто бы пару минут назад вовсе не он был поглощен различного рода мыслями. Позорными, как бы ему раньше почудилось, мыслями.        Он строптиво молчал.        — Расскажешь, что случилось? — голос Аллен сделался настолько тихим, что от шепота он отличался только легким немелодичным призвуком. В повседневности она разговаривала громко и вызывающе, будто от громкости её тона зависели утвердительность и удовлетворительность того, о чем она столь рьяно привыкла вещать.        Канда решил проигнорировать вопрос. Но не потому, что не хотел отвечать, нет, все было не так. Он непременно ответит позже. Ответит, когда сам найдет достойный ответ на заданный вопрос. Сейчас же его волновало немного другое.        — Где мы? — поинтересовался он. От долгого молчания горло взныло, и Канда сипло прокашлялся.        — В церкви. В той, которая на Холмах. О ней говорил нам лекарь, помнишь? — девушка дождалась очередного кивка. — А помнишь ли, как тебя нашли искатели и принесли сюда? Нет?        Канда сдавил пальцами переносицу. Голова раскалывалась, виски, налившись, пульсировали, и экзорцист точно понимал, что память его пострадала ничуть не меньше разорванной грудной клетки.        — В общем, это одна из запасных спален, которую здесь держали именно для таких случаев, — продолжила Аллен. — Мне было известно о сотрудничестве Черного Ордена с церковниками, но я никогда не догадывалась, что нам могут оказать здесь такую помощь. Думаю, нечто подобное впервые случилось на памяти здешних священников, и они не совсем были готовы, но все прошло хорошо. Они дали нам гораздо больше, чем я ожидала. Но это еще не конец.        Канда вздрогнул под напористым взглядом напарницы и против воли сдвинул брови.        — Конец наступит тогда, когда мы отплатим им, — кротко закончила она. — Поэтому я хочу постараться. Так что случилось?        Гулко ударяясь о ребра, в груди колотилось израненное сердце. Канда силился не обращать внимание на боль, но колкие спазмы во всем теле заставляли его без остановки нервно содрогаться и ежиться. Холодными каплями пот стекал по спине и шее. Регенерация снова подводила его, но этим утром Канда не мог переживать о ней — ладно было уже то, что он остался в живых.        — Не помню. Ничего не помню, — неохотно признался он.        Раньше он бы непременно промолчал, но те времена давно ушли. Он чувствовал себя по-иному и отстраненно считал свой разум очищенным. Присмертное состояние вынудило его признаться себе в некоторых вещах, которые всего месяц назад он бы, не задумываясь, пропустил мимо и забыл как страшный сон.        Уолкер присела рядом.        — Не помнишь, с кем тебе пришлось сразиться? А сколько противников было? — не желая оказывать лишнего давления, она склонила голову и крепче сжала юношескую руку, выражая поддержку.        — Один, — уверенно выдал Канда. Отчего-то конкретно это отложилось в его голове отчетливее всего. Тепло, разливающееся по телу от желанного прикосновения, дурманило. И смущало. — Мне нужно вернуться туда.        — И вернешься, — отчеканила Аллен, настойчивее толкая собеседника в постель, когда тот уже собрался было встать. — Но позже. Слышишь меня? Позже, Канда! — она подождала, пока он успокоится. — Сейчас нам нужны сведения. С кем ты дрался? — повторно спросила она.        Канда прищелкнул языком.        — Говорю же, не помню.        И он не врал. Воспоминания мерцали как призраки, обрывками мелькая то там, то здесь. Цвета крутились и переливались, общая картина складывалась в длинную белую поляну, на которой бездвижно стояли люди. Безликие вскидывали руки, ведя и качая ими, подобно тому, как плавные деревья качают своими вытянутыми ветвями. Сначала зрителей и теней-соглядатаев было много, потом мало. Несуществующие и волшебные, но из плоти и крови, они были везде и одновременно нигде. Канда не мог держать четкого изображения в мыслях и предпочитал пока не думать об этом вовсе.        — Хорошо. Не стану тебя мучить.        На этом диалог закончился, хотя вряд ли былое подобие вообще следовало называть диалогом.        Уолкер придвинулась ближе, после чего неторопливо встала и сдержанно обняла опешившего парня. Сквозь боль он зашипел — к счастью, она не услышала, — но не отпрянул, а лишь прикрыл веки. Когда Аллен ослабила хватку, он расслабился, и объятия, что в любом другом случае должны были разозлить его, вдруг показались ему чересчур нежными и мягкими — приятными. Торчащие клочки седых волос щекотали его уши, замерзшим носом он ощущал подрагивание жилки на девичьей шее; боль утихала.        Экзорцист потер зачесавшуюся мочку и тоже обнял напарницу.        Он собирался провести эти недолгие мгновения молча, но слова сами вылетели из его горла:        — Не смей ходить туда в одиночку.        Аллен отскочила. Недоверчиво нахмурившись, она изрекла:        — А кто же тогда разберется с заданием? Пришел мой черед, разве нет? — Канда молчал. — Если не получится, то потом вместе пойдем. Хорошая идея? — она, посмеиваясь, снова попыталась обнять его, но он не позволил ей вновь прижаться к нему.        — Отвратительная.        Меж большим и указательным пальцами Канда зажал ее острый подбородок, будто вынуждая ее дать согласие. Взгляд Аллен взволнованно забегал из стороны в сторону, и она даже, взъерошившись, собралась было высказать свое недовольство, но передумала и вскоре успокоилась. Ее щеки, обычно бледные, как молоко, постепенно покрылись малиновыми кляксами, короткие колючие ресницы быстро затрепетали, брови жалостливо сдвинулись к промазанной йодом переносице. Она выглядела смущенной.        — Канда… — тихо зашептала она и, отняв его безвольную ладонь от своего подбородка, переместила ее выше, к скулам. — Канда, ты просто безмозглый придурок. Я… Я испугалась, что ты там помер, — нехотя призналась она.        Она наклонилась ниже, не разрывая зрительного контакта — пронзительного, бурлящего, переполненного эмоциями и болью. Когда ее лицо оказалось так близко, что юноша смог ощутить ее пылкое отрывистое дыхания, он не вытерпел, прокрутил в голове последние ее слова — и тут же сдался. Он оставил позади все: свое прошлое, свои глупые принципы, свою угрюмую, давно устаревшую правду. Ничего больше ему было не нужно.        Он понял: сейчас, ровно на данный момент, ему была нужна только она одна — никто и ничто более.        Аккуратно, боясь причинить новенькой малейший дискомфорт, Канда впервые провел пальцами по ее раскрасневшейся коже — горячей, мягкой, по-девичьи нежной — и ужаснулся: он осознал, насколько хрупка и изящна была эта девушка на самом деле. Он видел шрамы на ее теле, видел неумело искромсанные серые волосы, видел ее измученную левую руку… Он видел лишь ее исстрадавшуюся наружность, ее измученное временем и чрезмерными стараниями тело, но никогда не заглядывал дальше, в душу.        В груди вдруг стало тесно, и Юу, крепко схватившись за вымоченные в просочившейся крови бинты, сжал челюсти.        Он порывисто оперся на кулак, приподнялся и, прижимаясь, небрежно коснулся ее лба, криво-косо укрытого взлохмаченными седыми прядями, своим.        Аллен сощурилась, от неожиданности резко заглотнула разлившийся по комнатке холодный воздух, а после, выдохнув, нерешительно прикрыла глаза. Ее искусанные тонкие губы непрерывно задвигались, будто бы она, расчувствовавшись, возжелала что-то сказать, но никак не решалась.        Она выглядела удовлетворенной и одновременно взволнованной, пусть опасность уже давно миновала.        Она была напряжена и безмерно ослаблена под гнетом своих эмоций.        Их губы невесомо соприкоснулись. Поцелуй не продлился и секунды и был больше похож на пробу, нежели на то, что они оба пытались донести друг до друга.        Юу первым повторно подался вперед.        Все произошло слишком быстро.        Аллен уже и не помнила, о чем она тревожилась всего пару мгновений назад. Ныне перед ней был лишь раненный Канда, его по-непривычному нежный взгляд и влажные теплые губы, прикосновение которых ей уже доводилось однажды испытать.        Но тогда это было по-другому — броско, неаккуратно и спешно.        Теперь все было иначе, и даже сам Канда был совсем не такой, как прежде.        Аллен успокоилась и, настойчивее надавив на жилистые плечи экзорциста, уложила его обратно на подушку.        С характерным причмокиванием разорвав поцелуй, она приподнялась и поцеловала его вновь, но уже не в губы, а немного правее, в дернувшуюся под ее по-детски резкими касаниями щеку. Вкладывая в каждый поцелуй частичку своих чувств — переживания и острый страх, которые она перенесла, впервые услышав о ранении, драли ее изнутри, — она параллельно гладила Канду по голове, чувствуя под перевязанной ладонью необычайную гладкость его волос, которые она всегда считала прекрасными.        — Я не пойду, — у самого его уха выдохнула она и чмокнула его в висок.        Канда знал, что это было ложью.