Шипперы девятнадцатого века

      Вскидывая руки над клавишами, Неа тщательно обдумывал каждый последующий аккорд. В его голове плясали ноты, и он уже предчувствовал надвигающуюся кульминацию.       Чужие произведения Ной играть не любил: ему казалось неэтичным удовлетворять свои творческие потребности теми мелодиями, что таили в себе личные секреты их пропащих создателей. Музыка, которую сочинял Неа, была чиста и открыта. В ней не крылись загадки и совсем не мелькали вопросы. Он, творя историю наоборот, пытался наполнить свою игру ответами.       Мужчина оставил пиано. Оперевшись локтями на колени, он положил подбородок на сцепленные в замок пальцы. Его вдруг поглотила тоска.       — Беспокоишься? — закрыв глаза, он неспешно начал разговор.       Зрение ему больше не требовалось, ибо история должна была вершиться пред глазами Аллен.       Девушка отозвалась не скоро.       Четырнадцатый видел её путь: лесистые тропы, бугры и противные кочки, в беспорядке попадавшие прямо под сбитые носки тугих экзорцистких сапог; Уолкер шла криво, спотыкаясь и чудом не падая. Выставленная — ею же самой — вперед рука, перевернутая ладонью вверх, мешала обзору.       — Твоя прекрасная ручка показала тебе нечто интересное?       «Нет», — наконец ответила Аллен, стискивая пальцы кулак, и голос её ручьём зажурчал в мыслях Ноя, напоминая ему об их невероятной связи. О связи, коей он за столько лет так и не смог найти толкового объяснения.       Он тяжело вздохнул. С самого утра плохие предчувствия преследовали его, и хуже всего было то, что касались они непосредственно Аллен.       Аллен, которую Неа буквально взрастил — и за долгие годы крепко полюбил.       — Чем же тогда она тебя так заинтересовала?        Уолкер выдохнула из пульсирующих лёгких воздух. Всё внутри неё на миг забурлило.       «Я думаю о Канде», — кряхтя, неохотно проговорилась она.       Неа, впервые откровенно удивлённый, ярко прыснул:       — Не ожидал, что ты так быстро признаешься в этом, — он вальяжно хохотнул и вновь развернулся к музыкальному инструменту.       Всего пару мгновений — и белая комната, навеки погрязшая в одиночестве, загремела весёлой мазуркой.       Лес же отзывался на девичье безразличие кромешной тишиной. Акум поблизости не наблюдалось, и отовсюду веяло нереалистичным спокойствием: гоняя зелёную листву по веткам, ветер лениво свистел, и даже кусты более не цеплялись за торчащие складки бесформенной одежды, болтавшейся на узком и угловатом теле новенькой как мешок, из которого совсем недавно вытряхнули пару килограмм острой крупы.       Искатель плёлся за экзорцисткой по пятам. Лицо его было хмуро, голос тих, как у мертвеца.       Неа хмыкнул нервно. Общая напряжённость, будто заразная эпидемия, передалась и ему, одинокому в своих расслабленных переживаниях и мыслях.       — Холодно здесь как-то стало, — жалобно отметил искатель после затянувшегося молчания. — Говорят, холод является предзнаменованием надвигающихся нечистых сил. Нам стоит быть внимательнее, — продолжил бурчать он.       — Холод — это всего-навсего холод, акумы никогда не имеют к нему отношения. К полудню станет теплее.       — Может быть. Но прошу заметить, господин экзорцист, что каждый раз, когда мой отряд подвергался нападению, погода была настолько холодной, насколько вообще возможно. Хотя… вдруг всему виной была моя интуиция?       — Ваша интуиция? — удивилась Аллен, разделяя непомерное удивление Четырнадцатого. — Наверное, Вам повезло. Но прямо сейчас поблизости нет ни единого акумы, можете об этом не волноваться. Мой левый глаз видит немного больше обычного, и акумам от меня не скрыться.       Мужчина нахмурился и смурно повёл плечами, скрывая возникшее недоверие. Что-то кололо в нём брезгливостью и пробуждало в душе излишнюю подозрительность. Что-то выделялось в приставленном к нему экзорцисте, что-то пугало и отталкивало, словно над лохматой головой мальчишки кружила, бесом кричала великая тайна, и стоило только приглянуться — как все подводные камни тут же бы всплыли наружу. Но как бы старый искатель не старался, как бы не напрягал близорукие глаза и измученную душу, узнать сокрытое у него никак не выходило.       — Чудные у вас, экзорцистов, способности, — он взгромоздил огромный аппарат на правое плечо, освободив от тяжелой ноши левое. — Чудные…       — Есть немного…       — Я не ожидал, что Вы позовёте меня… — Роберт отчего-то сменил тему. — Если не имеете возражений, господин экзорцист, я бы хотел задать один коротенький вопрос. Должно быть, этот вопрос покажется и Вам, и другим экзорцистам скучным, может, даже обыденным, заурядным…       — Нет… Нет, вряд ли. Задавайте любой вопрос, это не проблема.       Уолкер постаралась забыться и ненавязчиво улыбнулась. Сейчас она не имела права давать себе слабину. Незавершённое дело тяготило, давило на нервы, пробуждало необоснованное чувство вины… Оно требовало своей кончины, требовало свободы и покоя.       Чаща, укрывшая в себе монстра, катилась вперёд, переливалась, дышала — и лёгкие её шелестели в такт движению. Чистая Сила где-то здесь, вещало сознание Аллен, податливо принимая в своё необъятное тело тонкое сплетение нитей-лент мнения старомодного Ноя.       — Признаться честно, я пишу. Думаю, Вы уже имели честь это заметить, когда разбросали мои черновики…       — Простите… — невольно сжалась экзорцистка, вспоминая неудачную вечернюю встречу. Ничего плохого она не задумывала — кто же знал, что глава искательского отряда окажется столь пугливым?..       — Ничего, — искатель прокашлялся, обиженный очередным некомпетентным действием спутника, который активно учился перебивать собеседников. — Я их собрал. Но разве успели Вы разглядеть, что именно я предпочёл изливать на эти прекрасные листы?       Ученица Кросса прищурилась, усиленно напрягая смятую, пожёваную в некоторых местах книгу памяти. Но даже завидная старательность Аллен, выдрессированная в ней за годы учения под руководством генерала Кросса, не позволила ей, внимательной к мелочам, вспомнить ни единого слова.       — Нет. Я ничего не помню, Вы правы.       Роберт на мгновение приостановился. Поправив расхлеставшийся плащ, он извлёк из-под него пару проглаженных бумаг, совершенно пустых и не тронутых.       — Это будущий роман-эпопея. И я почти его закончил. Осталось ровно вот столько, — он с внезапным задором, ранее не трогавшим его лица, повертел сжатыми черновиками. — Когда это война закончится, я отнесу свои записи в типографию. До окончания этого безумия ни я, ни кто-либо другой не имеет права распространяться о нашем горе, но то время уйдёт, и на его смену прибудет новое. Тогда-то мои записи будут полезны. И они обязательно взлетят, поверьте мне. Все, даже дети, услышат правду, чистую, печальную, но неприукрашенную… Не смотрите же на меня так, господин экзорцист. Неужели считаете, что это плохая мечта?       — Нет. Нисколько, это очень благородная мечта.       — Вот и мне так кажется. Для этого я и живу. Господь отдал мне такой приказ. Это моё предназначение…       Неа поджал ноги, внимательно вслушиваясь в случившийся разговор, необычный и, скорее всего, неслучайный. Болтовня и sancta simplicitas искателя забавляли его, периодически выбивая усмешки и не позволяя сдержать злостную ухмылку. Голос Аллен, кроткий и тихий, свидетельствующий о нежелании продолжать страннейший диалог, эхом раздавался в его голове, стучась и обрываясь, как это обычно происходило при потере связи.       Вот только потеря связи обычно не происходила.       Ной поёжился и, прикрыв веки, вздохнул. С губ его сорвался загустившийся парок, и грудь тотчас же пронзило холодом.       — Действительно холодно, — невзначай вымолвил он, но Уолкер ничего не ответила.       «Шестым» чувством Четырнадцатый ощущал тепло, горящее внутри девушки. Однако лично его это неведомое тепло вовсе не грело, скорее даже наоборот, морозило ещё сильнее.       Когда он открыл глаза, холод прошёл, минул озноб, изящное недоумение иссякло. А вместе с этим растворилось и всё остальное.       Аллен, Аллен, Аллен…       Атмосфера сменилась.       Неа огляделся. Обычно гладкие клавиши пиано, лежавшие под его пальцами, укололись и расцарапали кожу, раздирая кончили пальцев до крови и вынуждая мужчину рефлекторно отдёрнуть руки прочь. Лёд сковал поверхность инструмента, и каждое последующее прикосновение к нему отдавалось пылкими укусами.       Неа встал, оглядываясь.       Белая комната, буквально светящаяся от чистоты и мнимой прозрачности, приняла голубой отлив: иней блестел на окнах, с потолка, оттягиваясь острыми концами вниз, ползли растущие сосульки, под ногами хрустел затвердевший снег.       Неа когда-то бывал в подобном месте. И не очень-то остался доволен.       На Север он попал не по своей воле, случайно, и пробыл куда дольше, чем ему, не подготовленному к длительному проживанию в пуще холодов, стоило бы. Климат, что неудивительно, ему не понравился: лёгкие рвало, голова изнутри вздувалась, снаружи — гудела, кожа сохла и, отслаиваясь, позже отваливались кусками с лица, с припухших костяшек, с шелушащихся ладоней. Из дома выбираться не хотелось, не хотелось и прятаться внутри — вообще ничего не хотелось. Хандра, что была гораздо хуже осенней, тренькала и напевала свою жуткую песнь, лилась мелодией и звенела как колокольчик. Один удар колокола — и желания из ярких, томно-алых, превращались в серые, заурядные.       Но желаниям, тем более самым сокровенным, не всегда суждено сбываться. А потому Ною, удручённому окружающей его обстановкой, вскоре пришлось окунуться в скользкие объятия ненавистного Севера — и выйти наружу.       То время ушло. Теперь ни Север, ни его безграничные просторы, сплошь покрытые снегом и льдом, не тревожили Четырнадцатого. Словно джин в волшебной лампе, ныне он был скован, крепко-накрепко сцеплен, был объят кольцами ржавых оков — и не имел возможности покинуть одной-единственной комнаты.       Но он не отчаивался — привык, приспособился и забыл. И всё было в полном порядке, пока холод, который за долгие годы успел стать ему столь отвратителен, не добрался до него, отчуждённого, и здесь.       — Аллен, — мужчина отряхнул диван от снега, раскинувшегося пустынными барханами. — Чувствуешь это? Полагаю, мы уже совсем близко. И наш дорогой искатель мог быть прав. Что-то необычное, что-то опасное в этом точно есть.       Девушка молчала.       Не оттого, что не собиралась отвечать.       Неа в изумлении встрепенулся.       Аллен молчала оттого, что не слышала вопроса.       — Быть того не может…       Он взъерошил волосы и, развернувшись на каблуках, сел на диван, осознавая, что и он сам более не слышит дорогой подруги. Сидушка заскрипела, затрещала — и провалилась. Белое помещение затянулось водоворотом, вещи раздробились и распались. Всё поглотила тьма.       Четырнадцатый упал.

***

      Вся их жизнь — это история о боли и скорби, чреда бесконечных заданий с нищенской материальной оплатой, но богатейшей моральной — на их костях ныне строится спокойная жизнь и тихая судьба всего оставшегося человечества.       Когда я расспрашивал у них об этом невероятном даре, они все, будто следуя заведомо написанным правилам, отвечали мне намеренно скромно, с лёгкой улыбкой на лице и печалью в уставших глазах. Я смотрел на них, читал их эмоции, следил за каждым их непредсказуемым движением, но так и не смог понять, как дар божий, поцелуй самого Создателя, мог вызывать приливы неудержимой грусти.       Лишь позже я наконец-то понял: всё это время я был дураком и ошибался. Бог, защитник, спаситель наш, никогда бы не наделил своих слуг тем несчастием, что сулило им одну только смерть.       В тот день мы шли на поиски одной из частиц этой силы, отделённой от своего носителя. Ночью лил мощный ливень, землю разъело почти повсеместно, что заметно затрудняло наш путь и отнимало драгоценные для нас минуты. Экзорцист, приставленный ко мне, разговор не вёл, а если и соглашался вести, то отвечал всегда неохотно, будто его мучили жуткие мысли. Мысли поинтереснее и поважнее.       Только сейчас я догадываюсь, что его, ещё совсем молодого, могли обременять сомнения. Но тогда я и подумать не смел, что у экзорциста, рождённого для сражений с нечистью, вяжется неуверенность в профессиональном вопросе — в вопросе, у которого, казалось бы, есть только один исход.       Вскоре я почувствовал неладное, всё вокруг охватил холод.       Сначала разбушевался ветер, непривычно шумный для столь густого леса. Но ветер, как я узнал потом, пережив тот убийственный день, был первой ступенью, невинной забавой; истинные признаки шторма проявились куда позже.       Когда деревья, по-прежнему живые и тёплые, пред нами стали умирать, кустики, обвешанные пышными гроздями пестреющих средь зелени ягод — осыпаться, а земля — сохнуть и проваливаться, мы окунулись в настоящий шторм, подобно тому, как беззащитного новорождённого в моменты крещения настоятели окунают в святую воду.       Выпал свет. И было его так много, что у меня тотчас же зарябило пред глазами.       Я потерял сознание, упустив из виду всё самое важное. А когда буря расступилась, я был уже один.       Экзорцист затерялся в снегах.       Роберт отложил карандаш в сторону и снял очки, тугая оправа которых натёрла его переносицу, перерезанную посредине глубоким шрамом, до покраснения. Зажмурившись, он позволил и себе, и своему постепенно отказывающему зрению немного отдохнуть.       Близилось утро. Из-под бордовых занавесок блестели первые лучики восходящего солнца, окрашивавшие маленькую комнатушку — в Ордене крупные спальни полагались только крайне важным персонам — в розовато-лиловые тона. Зажжённая лампа сгорела уже давно, и теперь на её месте стояло изуродованное, потёкшее подобие крохотной свечи. Ночь прошла быстро.       Мужчина даже не заметил, как утро отреклось ото сна. Вернувшись с миссии, он не ждал ни единого мгновения — и сразу же увлёкся написанием последних глав своих литературно-военных очерков. Но ночь, не успев и толком начаться, уже скоро кончилась, а вымученное произведение так и не получило своего заслуженного завершения.       Роберт подумал и решил отвлечься, чтобы разом дописать рассказ позже.       Протерев глаза, умывшись прям из ржавой фляги, он вытер пожелтевшее от долгосрочных стрессов лицо помятыми рукавами плаща и двинулся прочь так быстро, как только мог.       Он вовсе не гулял, не брёл куда-то вдаль, лишь бы поскорее покинуть свой изученный со всех углов и сторон этаж, а сознательно шёл вперёд, то спуская вниз, то поднимаясь выше, с определённой целью. Почему-то ему хотелось встретиться с экзорцистом. Но не с тем, почти что взрослым и опытным, уверенным в своём деле и знающим суть да толк, — не с тем, что был ранен, нет. Ему хотелось повидаться с тем, что покинул место происшествия невредимым, не получившим в бою ни синяка, ни укола разума, ни рубца на сердце — ничего. Хотелось взглянуть ещё разок в его скромное молодое лицо и найти ответ на один чётко поставленный вопрос: как?       Как он один сумел выбраться из этого цунами сухим?       Мужчина вдруг сжался. Его всего трясло, его колотило. Мысли иглами торчали в разные стороны, и ему вечно чудилось то одна нелепость, то другая…       Он был уверен, что там, на проклятой всеми божествами заснеженной поляне, он, несомненно, был убит.       «Нет… — понимающе вздрагивал он. — Нет… Теперь никогда всё не будет так, как было прежде. Никогда…»       Он мог бы сходить в церковь, мог исповедаться — очистить душу, тело, разум. Святынь изъела бы в его осквернённой натуре желчь и мрак, порождённые кровожадной Силой.       Но он, набожный до безрассудства, больше не видел в этом смысла.       И пусть тело его ещё жило, пусть мозг функционировал нормально, всё внутри него абсолютно точно смердело мертвечиной.       Он расстался со своей жизнью в промерзшем, пропахшем холодом и одиночеством лесу. Ветер унёс его последний вздох, а снега навеки поглотили остатки тепла, предназначенного телу.       Однако неведомая власть до сих пор держала его в этом мире, и благодарить её за это он никак не собирался.       Экзорцист встретился скоро, с первой же догадки, с первой же попытки. Парень, как и думал Роберт, завтраков не пропускал и этим утром, следуя начертанному жизнью плану, преспокойно сидел в столовой. Рядом с ним по-привычному ласково ворковала миленькая сестра смотрителя, что-то увлечённо рассказывавшая, словно в трансе. Руки её нежно, подозрительно не по-дружески, покоились на его сгорбленных плечах, из-за чего искатель осмелился предположить, что силу духа молодой напарник черпал из любви к даме своего сердца, благородно ждавшей его возвращения несколько затянувшихся дней. Но после, внимательнее приглядевшись, писатель передумал. Юноша, вроде больше увлечённый расставленными вокруг него тарелками, явно не слушал длинных и возбуждённых разговоров своей спутницы, даже скорее игнорировал её.       Его взгляд был пуст и далёк.       «И тебя это затронуло, и тебя…» — наконец осознал мужчина и вздохнул, так и не решившись на беседу, необходимость в которой тут же отпала.       «Значит, спасения всё-таки нет», — сделал он вывод и, вознеся взгляд к белеющему за окном небу, смиренно попросил прощения у всех, чьи чувства мог однажды по неосторожности задеть.       Роберт поспешил вернуться обратно. Его ждал роман.       Вновь принявшись за написание, он отметил, что теперь, освежённый недолгосрочной ходьбой по кампусу, гораздо лучше справлялся с упорядочиванием взъевшихся на него воспоминаний. Он даже смог вновь почувствовать себя хозяином своей судьбы — но нет.       Таковым он ныне не являлся.       Усевшись утром, не перехватив с пропахшей кухни ни крошки, он писал до самого вечера. Соседей по комнате у него не было, а потому он отчасти позволял себе шуметь и бесстыдно отдаваться периодическим всплескам эмоций: грозно швыряться скомканными листами и с порой грохотом стучать по расцарапанному в минуты слабости столику.       Когда же всё закончилось, он стих. И спальня навеки погрузилась в тишину.       Разложив бумаги в красивую стопку, он вычертил на первом листе, послужившим обложкой, недлинное название романа и, жирно протыкая поверхность, каллиграфическим почерком вывел свою подпись. Раскрыв окна, раздвинув плотные занавески, он вернулся за своё рабочее место. Рванув напоследок из блокнота ещё один разлинованный клочок, он криво, сдерживая разыгравшийся тремор рук, оставил записку: «Аллену Уолкеру».       Роберт устало вздохнул, то ли с трепетом, то ли с ненавистью рассматривая десяток сантиметров своих пережитых трудов. Он подавил коснувшуюся его иссохших губ улыбку, расстегнул вечно перекручивающиеся рукава единственной парадной рубашки и, облокотившись на широкие сплетения стула, вскрыл вены.