Шипперы девятнадцатого века

      — Самая низкая цена! Самые труднодоступные товары со всего белого света! Трепетно вывезенные из-за моря украшения-чётки, перекупленные у поселенцев с Летучих гор каменные браслеты, видавшие и холод, и жар гадальные карты, сделанные из животных шкур и с трудом доставленные из пустыни! Только у нас — в единственном экземпляре! Взгляните на это! Да-да, именно вы, прошу вас, уважаемые.       Продавец энергично взмахнул руками. Жабо, опоясывавшее его дряблую шею, качнулось вслед за болтающимися складками оттянувшейся с годами кожи подбородка. Не замечая колебаний, мужчина поправил покрывшиеся редкой проседью лохмы, по последней моде зачёсанные в крайне странную причёску, и поклонился, указывая грациозно вскинутыми конечностями на небольшой столик, увешанный всевозможными побрякушками. Из-за стола, плотно прилегая к самому его углу, скрипуче выглядывала дверь, обмотанная пестрящими яркими пятнами-узорами платками, что, как оказалось, вела прямиком внутрь магазина.       — Знаете, что это?       Из-под горстки невнятно закреплённых значков и кривоватых столовых приборов он выудил толстую тетрадь и отряхнул её от искусственно нанесённой пыли. Аллен невольно вздрогнула, внимательнее вглядевшись в блокнот.       В подобных угрюмая медсестра Матрона, известная своим своеобразным нравом и довольно старым образцом воспитания, хранила сведения о пациентах. Иногда из-за количества посетителей лечебного корпуса данные, почему-то всегда криво занесённые на страницы справочника, смешивались или, что куда хуже, терялись безвозвратно. Тогда женщина, заставляя своё иссохшее лицо принять максимально доброжелательный выражение, побуждала в нелепо-строгой форме своих дорогих и горячо любимых союзников сдавать анализы заново: проходить проверку крови, реакции, обследование работы нервной системы и прочих далеко не самых приятных вещей.       Седеющий мужчина вновь затарахтел, и голос его по-торгашески громко разлетелся по всему переулку, забивая гудящую толпу.       — Ах-хах, нет, не смотрите так изумлённо, ещё бы вы знали — никто не знает! Один я знаю — и поделюсь только с вами этим маленьким секретиком, — он играючи сощурил свои острые глаза, их голубовато-аметистовая радужка засверкала в предчувствии скорой наживы. — По правде говоря, это книга с заклинаниями. Приворотные зелья, любовные затмения, колдунство над предметами — здесь собран весь том ведьмачьей науки, и писалась эта наука нежною рукой известной чаровницы, великой Файоннеты Поднебесной! Нигде такой прекрасной книги больше не найти, нигде не сыскать более полного и правдивого фолианта! Стойте, погодите, куда же вы, я ещё не закончил…       Линали вся сжалась.       — Ой, нет, такого нам, пожалуй, не надо…       Она резко схватила подругу под локоть и быстро затрусила вдоль улицы, напоследок прокричав опешившему от её не по-женски завидной скорости мужчине:       — Спасибо!..       Аллен вздохнула. Удаляющиеся рукоплескания расстроившегося от потери клиентов мужчины кололи её прямо в сердце.       Аллен не понаслышке знала, что для торговца означала потеря клиента. Будь то роль прислуги или скромное личное дело, — больше, правда, походившее на неудавшуюся попытку подзаработать, — уходящие, навеки повернувшиеся к ней спинами, пробуждали в её душе детскую тоску. Каждый же живой, посещавший заведения, в которых ей по воле злодейки-судьбы временами приходилось подрабатывать, каждый, даже самый юный, посетитель расценивался и начальниками, и ей самой как кошелёк с деньгами. И когда этот кошелёк не выкладывал пред ней хотя бы пары монет, девушка непомерно расстраивалась.       — Нечасто в наши края заезжают ярмарки, — забывшись, вслух высказалась она. — В этом, конечно, старая база была куда удобнее.       — Брось, — Линали отмахнулась. Снежинки, припорошившие пушистый воротник её лёгкой шубки, разлетались в разные стороны от её частых и резких движений. — Мне здесь очень нравится. А ярмарки всегда к праздникам будут.       — Быть-то они будут… Только не найти на них ничего стоящего. Одна ерунда в красивой обёртке.       — В этом проблема всех ярмарок, — сестрица смотрителя пожала плечами. — Чтобы отыскать нечто особенное, нужно сильно постараться. Тебе, наверное, непривычно? — уголки её губы поползли вверх. — Каждое Рождество я покупала целую кучу подарков для всего Научного Отдела, и для каждого я подбирала свой, индивидуальный.       — Ого, — Аллен машинально выгнула покрывшиеся инеем брови. — Сколько же ты времени тратила на это?       Линали, замедлив шаг, попятилась, когда мимо неё проскользнули три дамы-подружки, наряженные в длинные и пышные платья, обтянутые по краям мехами и занимающие больше половины узенького прохода.       — Не знаю, — честно ответила она. — Мне это доставляло удовольствие, и я даже не замечала течения времени, — она потерла замерзшие щёки. — Мне гораздо больше нравится дарить, чем получать подарки. Хотя придумывать стольким мужчинам сюрпризы несколько лет подряд нелегко. Вот смотрю сейчас и даже не знаю, чем удивить их в этом году…       — Как же я тебя понимаю… — простонала Аллен. — Идем.       Она покрутила головой. Людей, выбравшихся из соседних деревенек и крохотных городков, собралось до безумия много, и бесконечные восхищённые парочки зажимали экзорцистов беспрерывно. Высокие мужские шляпы и многочисленные дамские меха; одинаковые по стилистике, торчащие, они щекотали их розовевшие на ветру лица, перекрывали весь обзор — по-достойному рассмотреть все лавки им им самим, и тем, кому не посчастливилось оказаться позади них, было практически невозможно.       Девушки сдвинулись с середины немного дальше, ближе к углу улицы, и ненадолго остановились.       Аллен напряжённо постучала носком громоздких сапог о ступеньку, отряхивая вымокшую обувь от налипших комков мокрого, но временами пушистого, объемного снега.       Вид сбоку оправдал возложенные на него надежды и раскрыл несколько пустых прилавков, рядом с которыми практически не наблюдалось толпы. Ученица Кросса с облегчением выдохнула холодный воздух и, спрятав руки в глубокие карманы, неуверенно потопталась на месте. Мышцы, не единожды травмированные на последней миссии, заныли на морозе сильнее, чем когда-либо, и Аллен, от рождения пусть и неприхотливой к погоде, не терпелось вернуться обратно, в прогретый особняк Черного Ордена.       — Мы ходим уже целую вечность, — нахмурилась она, — но я так и не нашла ничего для Канды.       Линали прыснула.       — А я тебе говорила: бери те милые конфеты! Канде не понравятся — так сама съешь, — она с привычным задором в голосе рассмеялась.       — Шутки шутками, но мне всё же хочется его порадовать. На прошлое Рождество он сделал кое-что для меня, — Уолкер кашлянула. — Я не могу не ответить ему в этом году.       И она не врала.       Поддерживать отношения с Кандой в том формате, в каком они каким-то образом умудрялись оставаться последние полтора года и пару месяцев, было трудно. Чего уж мелочиться — это было практически уж невозможно! Если вы думаете, что такие мужчины, каким, ко всему ужасному, что только есть на всём белом свете, вырос Канда, во времена внезапной влюблённости меняются до неузнаваемости, то не сомневайтесь, вы непременно ошибаетесь. Суровый нрав, грубость в общении и желание командовать парадом от начала до самого конца по сигналу некой волшебной палочки никуда не делись — даже, что неудивительно, наоборот, преумножились. Аллен ежесекундно ощущала давление, оказываемое партнёром — она до сих пор не имела нужды обзывать его любимым — на неё и в те частые моменты, когда рядом его не оказывалось. Вообще.       Но даже такой отвратительный человек был способен на элементарную заботу, это ученица Кросса поняла быстро и знаками внимания, как позже оказалось, была никак не обделена.       — Потому мы и здесь! — Линали довольно закрутилась, отталкиваясь от скользких порожков. — Всё стало налаживаться! Сейчас мы пойдём вперёд, пробьёмся через толпу в самый центр, и я найду тебе самый лучший подарок! Вот увидишь!       И всё вновь завертелось.       То и дело натыкаясь на расставивших в попытке защититься от всеобщей давки людей, Аллен быстрее и настойчивее убеждала себя: базары она всё же не любила. Несмотря на весёлую атмосферу, несмотря на приятную погоду и свежий воздух, глоток которого в последнее время не всегда удавалось сделать, несмотря даже на познавательные беседы и забавные шутки, светящие около ушей как пули, прогулка, выпавшая, к счастью, на совершенно выходной день, скорее утомляла, нежели била зарядами бодрости. Общество Канды, постоянно преследовавшее экзорцистку уже более года, сказывалось на ней пагубно — так ей мнилось. Иначе не могла она понять, почему скучные тишина и покой стали привлекать её, активную от природы, гораздо сильнее шумных встреч и компаний.       Надо меньше с ним общаться, вверяла самой же себе она выдуманный план дальнейших действий и никогда ему не следовала.       Подобно тому, как корабли лавируют по волнам, Аллен, поддерживая опершуюся на её плечо подругу, лавировала сквозь толпу. Изредка замедляя шаг и останавливаясь у особенно занимательных прилавков.       — Смотри, — говорила она, обращаясь к утонувшую в поисках идеала Линали, — какая необычная штука, — и, выслушав от очередного бандитского вида торговца, который, гордо нося на бритом затылке откровенно странные шрамы, возможно, побывал в тысяче и одной подгорной битве, — а возможно, и не побывал, чёрт его знает, — что «это вовсе никакая не штука», стремительно двигалась дальше.       Товары встречались наиредчайшие, наинеяснейшие и порой наиглупейшие. Так один умник додумался притащить на свой — стоит отметь, абсолютно голый — стенд теплолюбивые растения и недавно срубленные куски кудрявящихся лиан. Аллен, давно не выбиравшуюся за пределы экватора, лианы удивили, потому как живых она никогда не видела. И не столь было важно, что на крепчающем морозце многострадальная зеленушка вся скукожилась, потрескалась и вот-вот, если бы могла, готовилась разразиться воплями, исполненными неподдельной горечью, о своей многострадальной лианской судьбе. Жаль только, что ни кричать, ни разговаривать спокойно лианы совсем не умели — сцена получилась бы довольно интересной.       — Дальше! — командовала Линали.       — Дальше, — вторила ей Аллен, и они шли дальше.       Когда зелёный стол, смешавшийся с оттенками белого, остался позади, повторяющиеся немереное количество раз углы зданий полетели по ветру, похожие на срываемые бурей листья, и вынесли парочку прямиком на переулок со всякими пахучими съестностями. Уолкер тотчас же уловила неприятное бурление в животе, но решила не отдаваться своим слабостям, а, действуя вовсе наоборот, взять над ними верх. Глядя в глаза своему резко возникшему голоду, она полупробежкой протеснилась среди столиков с горячей выпечкой и сладостно вдохнула убийственно-вкусные ароматы. Пред ней замельтешили яркие и бледные кондитерские покрытия, не менее яркие и бледные одеяния жмущихся друг к другу, словно маленькие птички на опустевшей ветке, покупателей, разрумянившиеся щеки полноватых поваров и посиневшие лица замерзших зазывал.       — Бог мой! — восклицал кто-то в толпе. — Какая вкуснотища!       — Грех спорить с умным человеком, — отзывался за соседним прилавком уже кто-то другой, не жующий.        Повсюду жужжали тысячи голосов, восторженных и уставших, по воздуху летели мириады ароматов, картины складывались прекрасные.

* * *

      Это было нечто невероятное, нечто тёплое и отстранённое. Нежный силуэт, текущий по коре деревьев, светом сочился, как кровь из проколотого пальца, — медленно и практически незаметно. Он был блёкл и невыразителен, но я его видел. Видел впервые и не мог с собой справиться. Я старался молчать, старался стоять спокойно, не дрожа, словно пред ликом бога, словно во взрастившей меня церкви, когда проповедник впервые опускал сверкающую чашу в волнующуюся воду и подносил наполненный кубок к моим иссохшим в ожидании губам.       Когда озарение вконец на меня снизошло, я действовал беспристрастно. Я сел, склонив голову в полном уважения поклоне, и вообразил, будто ровно в тот момент ничего не происходило, будто разговоры с божеством были обыденной частью моей длинной — по человеческим меркам — жизни.       И пусть на самом деле всё было иначе, я чувствовал правдивость своего по-настоящему искреннего настроя.       Нечто опустило свои руки, внешне вполне человеческие, и потянулось ко мне, прямиком к моему лицу, онемевшему от бездыхания. Светло-нефритовый свет охватил меня, моё тело и тело чуда.       Я ослеп.       Но нет же, не спешите же думать, что для меня всё отныне было конечно. Мой мир не изъелся чернотой, не умер, не исчез. Он вздёрнулся, запылал и наполнился невероятным, чем-то новым… и тёмным.       — Сатана…       Я закашлялся, из глаз брызнули слёзы.       Я увидел её и заплакал.       — Я не об этом хотел говорить, — мужчина стянул с головы покосившиеся очки и, на мгновение бросив все дела, вытащил из ящика футляр, внутри которого, сложенная, аккуратно лежала бархатистая салфеточка.       — А о чём? — Комуи подпёр щёку, сонно щурясь от яркого света. — Всё же хорошо, дел почти не осталось… — он зевнул и поправил берет, помявшийся и съехавший на его брови.       — Да что ты. Не осталось потому, что это я их за тебя сделал, — главнокомандующий первого Научного Подразделения фыркнул и, поелозив кое-как тряпкой по блестящим от жира стёклам, надел оправу обратно. — Я хотел обсудить благоустройство Главного Управления.       — А что с ним не так? — смотритель выпрямился.       — Люди твои умирают! — Ривер строго постучал по столу. Несколько работников отвлеклись на звук, но после принялись обратно за чертежи.       — Это война…       Комуи шмыгнул носом. Собрав в кучу зеленеющие в конце стола салфетки, они скинул их в придвинутый мусорный бак и прокашлялся.       — Как бы я ни старался, люди будут умирать…       Ривер его перебил:       — Но не от своей руки!— он против воли понизил тон голоса и, пригнувшись, зашептал: — Я не хочу, чтобы мои подчинённые пошли той же дорогой.       Мужчина швырнул скомканные листки, информация о которых расползалась чуть ли не по всему Чёрному Ордену, в сторону и, с топотом подорвавшись, слетел прочь с продавленного стула. Он пару раз нервно замахнулся кулаками на бездельничающих учёных, совершенно ненавязчиво решивших погреть уши около интересного диалога вышестоящих, и открыл запертое окно. В кабинет полилась осенняя свежесть. Лёгкие наполнились прохладой, и мужчина с блаженством развел руки, вскоре выдыхая.       Разум его отрезвел.       — Зачем ты отдал Аллену те записи? — он пульсирующими пальцами сдавил перекривившуюся после перелома переносицу, чувствуя, как раздражение наполняет его только-только расслабившееся тело вновь.       — Они принадлежат ему, — с журчанием отхлёбывая из глубокой чашки пахучий кофе, говорил Комуи. — Не могу же я забрать их у него после той записки. Последнее желание покойника стоит уважать.       Ривер непроизвольно клацнул зубами и, запустив пятерню в волосы, почесал висок.       Ночи длились долго, колючие и изматывающие. Ривер тёр опухшие веки, покрывшиеся вздувшимися веками, жался и выковыривал застоявшийся песок из глаз, чесал стянувшуюся кожу лица, но продолжал листать один из экземпляром романа. Он всё читал, читал, читал…       Он читал, не делая перерывов. Читал, не отходя от стола и не раскрывая сцепленных занавесок. Читал, игнорируя дурацкий слог, которым исполнен текст, и через раз оставляя отпечатки слюней на концах бумаги. Читал внимательно, читал осторожно, постоянно опасаясь оканчивать главы — но оканчивал одну за другой, одну за другой.       — Он же ребёнок… — вздохнул он. — Ты вообще читал эту белиберду? Самолюбование, ужаснейший эгоизм. Глупая, бессмысленная философия, болтовня о том, что уже тысячу раз было обсуждено до нашего рождения, до рождения наших родителей, если не наших стариков. Ещё и тайная информация обо всей организации лежит снаружи. Безобразие, безобразие… — продолжал причитать он. — Как ты мог так облажаться?       Комуи чихнул. Отставив подальше напиток, он выковырнул из-под папки тонкую стопку документов — с большим количеством он, как истинный и непереубедимый лентяй, разбираться бы не стал — и спокойно ответил:       — А это и не я.       — Как не ты? — учёный недоумённо проморгался. — А кто тогда?       Комуи черкнул что-то в своей работе и заулыбался:       — Это не я, — повторил он. — Это всё Линали, — он вдруг весь переменился в лице. — Линали увидела их на моём столе и отругала. Слова про покойника, кстати, ей и принадлежат. Разве она не умная? — он шумно сморкнулся. — Но разве посмеешь ты обвинять мою Линали?             От неё пахло свежескошенной травой и душистым хлебом, только-только вытащенным из печи, ещё не успевшей остыть и поныне прогревающей своим пылом весь домик. На развевающемся сарафане её, прочерчивая тусклые подолы, мрачными пятнами, подобно пеплу, оттенялась сажа, и было в ней всё так знакомо, так прекрасно, что душа моя трепетала каждый раз, когда я осмеливался поднять на неё глаза.       От неё пахло моим детством, моим домом.       — Рада тебя видеть, — поприветствовала она меня и откинула за спину длинные волосы, заплетённые в лёгкую и незамысловатую причёску.       Я всмотрелся в её лицо внимательнее.       — Да, — стон вырвался из моего горла, и я вдруг осознал, что мои щёки уже почти полностью покрылись влагой.       Она была неизменна. Её тёмные локоны, немного кудрявые, пышные у самых корней, качались на ветру, и цвет их на солнце из каштанового превращался в пламенно-рыжий, похожий на разыгравшийся лесной пожар, способный унести в своих объятиях миллионы жизней людей, животных и растений.       Её глаза, иссиня-чёрные, как самая холодная и мрачная ночь, блестели жизнью. Широко раскрытые, по-детски круглые, они сверкали как зеркало, и я больше видел в них самого себя, нежели её, буквально восставшую из мёртвых. Было ли это случайностью? Было ли это нелепым совпадением?       — Кто ты? — я сжал её ладонь.       — Назови меня по имени, — она тихо-тихо зашептала. — Назови же…       Я еле-еле заставил себя повиноваться. И у меня получилось, однако далеко не сразу — ни с первого, ни со второго раза у меня не вышло, не вышло и с третьего, но я пытался. Снова и снова я по слогам произносил её имя, выдавливал из себя по звуку, хриплому и скрежечущему, а она всё смотрела на меня. Смотрела и улыбалась, растягивая свои пухлые губы с острыми коричневатыми краешками так сильно, что улыбка её со временем начинала походить на хищный оскал.       — Не правильно ты говоришь, — брови её поднялись, глаза не по-человечески сузились, и она заскулила волком: — Я не твоя сестра.       И я это знал.       — Кто ты? — вновь повторился я.       Меня терзали сомнения, недоумение давило на тело изнутри, рвало на части разум, исступляло воспитанный книгами и творчеством интеллект. Рассудок мой, с рождения чистый и непоколебимый, покрывался мутными тучами, как небо в дождливую неделю, хмуро-серую и плакучую.       — Это ты знаешь, — издевалась она.       Подпрыгнув, она полетела, вскидывая в воздухе оголившиеся ноги и плавно разводя свои отчасти пухловатые, округлые руки в стороны, взмахивая ими, как изящный орёл взмахивает своими крыльями. Лицо её, тёмно-оливковое, усеянное бронзовыми пятнами на щеках, как и у всех молодых женщин её национальности, побледнело и выцвело.       Несомая ветром, словно пушинка, она по-колдунски закрутилась, и с летнего её сарафана начали спрыгивать искрящиеся изумрудами звёздочки. Когда звёздочка оседала наземь, на её месте появлялась небольшая упругая капелька, в свете которой отражалась луна и звёзды. Однако, если склонить голову выше, сразу становилось понятно, что никаких капелек нигде не лежало.       По всему лесу зазвенели тысячи драгоценных камней. Огранённые, очищенные до скрипа, они горели, они манили и звали.        По человеческой своей природе я подумал взять один — просто хотел разглядеть его поближе, ничего более, — но руки мои тотчас же онемели, отнялись, и я так и не смог пошевелиться.       — Я, — начала дева, наслаждаясь полётом, — есть твоё детство. Я есть твои воспоминания. Я есть твои переживания, — она рассмеялась и, подпрыгнув так высоко, насколько только была способна, взлетела до самых небес, напрашиваясь в ряд звёзд.       Ёе скромная фигурка рассеялась и затерялась среди взбитых облаков. Небо из тёмного переменилось, ополоснувшись красителями, и порозовело. Я поднял голову выше, но ничего не увидел: ослепительно-бордовые небеса растеклись, и нечто, казалось, утонуло в их далёких чертогах навсегда.       С таким я сталкивался впервые. Я слышал многое о возможностях Чистой Силы, поцелуе Бога, и неизвестной Тёмной Материи, о которой мне было известно ещё меньше, чем о первом вышеперечисленном даре. Но могли ли эти силы управлять природой? Могли ли они без обладателя причинять вред? Могли ли контролировать людей?..       Была Чистая Сила помощником? Или же она, абсолютно самостоятельная и независимая, принимала, не афишируя, роль настоящего кукловода?..       Я почувствовал, как кровь в моих венах стынет. Легкие наполнились льдом, а горло обросло сосульками. Держаться долго я не мог, и я отдавал себе в этом отчёт.       Когда Безымянная вернулась, от её прошлого тела, нежного и изящного, не осталось ни следа. Выпал снег, и на хрустящие костями сугробы приземлился монстр.       То ли львица, то ли волчица — то ли змея или дракониха, она не было похожа ни на одно живое существо, какое мне только доводилось видеть на картинках и буклетах с фотокарточками, которые мне порой приносила в подарок сестра. Будучи ребёнком неглупым и любопытным, я рассматривать подарки с особым интересом, учитывая и запоминая каждую малейшую деталь. Я бы узнал любого зверя.       Однако то, что стояло передо мной, зверем вовсе не было — ни существующим, ни выдуманным.       — Я — твой главный страх, — вымолвила Сила и двинулась в мою сторону.       Оцепеневшими пальцами, еле-еле слушающимися, я нащупал под плащом крест и сжал его, чувствуя, как острые концы его протыкают мою кожу насквозь, а те, что не ранят, оставляют глубокие продавленные кровоподтёки.       — Я — твоя смерть… — наконец призналась она, и драконья морда её, огромная, с чешуйчатым покрытием и с торчащими курчавыми рогами, приблизилась ко мне близко.       Я опустил взгляд, и увидел, что за ней тянулся короткий, но широкий ряд следов, раз за разом продавливавших снег до самого основания почвы.       В каждом из следов плескалась вишнёво-мёртвая кровь.       Канда потянулся к её лицу, намереваясь поправить растрепавшуюся чёлку, явно мешающую ей, однако отчего-то остановился и отдёрнул руку. Ему показалось, что она непременно сочтёт странным, если он столь внезапно прикоснётся к ней. Благо, увлечённая чтением, она совсем этого не заметила.       Перекидывая трепетно скреплённые серебристой тесьмой страницы, Аллен всё сильнее и чаще менялась в лице: первичное чтение началось с недоумения, значительно исказившего то ли ужасом, то ли волнением её брови и подвижную часть век, к середине же накал возрос пуще прежнего, и эмоции затронули даже её рот. Юу шумно хмыкнул, когда впервые увидел её нервно кусающей сухие губы.       — Почему искатель передал эти бумажки тебе? — спросил он, напрягая голос и будто напоминая о своём присутствии.       Уолкер отвлеклась. Отложив крепкую стопку рукописей в сторону, она облокотилась на юношеское плечо и устало проморгалась.       — Это не бумажки, — глядя собеседнику в глаза, начала она. — Это роман. Роман-эпопея, так сказал Роберт.       — А потом убился.       Аллен вздохнула.       — Канда… — Что-то в её внешнем виде изменилось. — Не вини его.       Она отвернулась и, разомнув мышцы, как после долгого сна, снова отсела чуть поодаль. Канда внимательнее всмотрелся в её напряжённое лицо. Всего на мгновение ему почудилось, точно из-за его непунктуальности она стала выглядеть ещё более удручённой, чем тогда, в день завершения проклятой миссии, когда Чистая Сила была окончательно повержена. Но нет. Его вины здесь явно не было.       Однако Чистая Сила уж точно была к этому причастна. Агрессивная, без каких-либо затруднений причиняющая боль, способная довести человека до самоубийства, она, весь её расплывчатый образ, всё больше походила на монстра, на некое существо, внутри которого теплилось непомерное зло — и только.       Своим поведением Чистая Сила, наконец понял экзорцист, уж слишком напоминала ему акум.       — Плевать мне на роман, — огрызнулся он. — И на искателя. Вы прошли это вместе? Неудивительно, что обычный человек не выдержал встречи с Чистой Силой — ещё и такой. Но… что она попросила у вас взамен?       Аллен повела плечами.       — Мы с Робертом разошлись. Если это не была иллюзия. Но я не знаю, о чём Чистая Сила говорила с ним. Возможно, он написал об этом в романе, — она вновь взялась за чтение. — Он очень трудно пишет, и я не всегда полностью понимаю, что он пытался донести, — она быстро пробежалась по тексту. — В конце он что-то говорит о своей старшей сестре. Она умерла в юности, когда он был ещё ребёнком, потому он плохо помнил её, но скучать не перестал. Думаю, она и привиделась ему во время той встречи. Хотя это странно. Никогда мне не приходилось встречаться со злыми Чистыми Силами. Вряд ли эта была исключением.       Канда задохнулся. Он даже не понял, что именно его возмутило: безразличие, мелькнувшее в словах собеседницы, или же её искреннее непонимание ситуации?       Канда уже давно осознал, что новенькая была глуповата. Зачатки ума у неё, конечно, имелись, а в некоторых случаях она вполне могла блеснуть неплохими идеями, но большую часть времени они производила впечатление избалованного, самоуверенного ребёнка, за котором на протяжении всей жизни приглядывал родитель или близкий родственник — кто-то очень умный.       Победа или смерть — здесь, вокруг меня, было, есть и будет только что-то одно.        Но нет и не было никогда смысла пачкать, мешать эту двухцветную палитру, пестрящую всего парой чётких оттенков, с той же силой, что художники привыкли марать свои бесчисленные краски. Эти разные понятия, сколько себя помню, ни разу не встали вровень. Они теснились, тянулись идеально ровными параллельными прямыми, но в последний момент внезапно преломлялись. Тогда случалась грязь, и отмыть её, вернуть всё вспять, уже было невозможно.       Смерть была смертью.       А победа — победой.

* * *

      Метель разразилась ужаснейшая, и от былой приятной погоды не осталось ничего. Стена из снега стояла хлопьями, не пушистыми и мягкими, какими они обычно кажутся во время невесомого полёта в солнечные деньки, а колючими и резкими, царапающими раздражённую морозом кожу.       Аллен отмахнулась от шлёпнувшихся на ресницы комков снежинок, издалека, как ей на голодный желудок показалось, похожих на маленькие рисовые шарики, которыми в последнее время приловчился заманивать посетителей Джерри.       Экзорцистка резко встала, остановленная резким перехватом. Удивлённая, она обернулась.       Линали что-то увлечённо разглядывала.       — Вот!       Она шустро ткнула пальцем в раскрытый футляр. Бархатная коробочка тёмно-бордового цвета была забита ватой и блёкла на фоне яростно блестящих радужных побрякушек. На неё, лежащую среди лучистых морских раковин и необычных украшений, совсем никто не обращал внимания.       — Что это? — спросила Аллен, протягивая руки к предложенной вещи и аккуратно отодвигая навалившиеся отовсюду пакеты-упаковки.       На покупателей — гостей, должно быть, уж больно редких для этой лавки — обернулась ухмыляющаяся торговка. Она отложила в сторону закуренную трубку, выдохнула кружавчатый столб белого дыма. Скаля свои жёлтые зубы, золотым рядом сверкающие средь общей белизны заснеженной улицы, она, играя пальцами, сцепила худые руки в замок, после чего скинула странную бургундскую накидку и по-пиратски вальяжно вышла из-за качающегося от её танцующих движений столика.       — Это? — низким, раскатистым тоном уточнила торговка. Глаза её, мелкие, еле-еле выглядывающие из-под плотно натянутой на самые брови банданы, издевательски смеялись. — Мои ребятки привезли этот товар из одной закрытой деревеньки, из самых стран Центральной Азии. Это гребень, — отчего-то она нервно хохотнула. — Помню, обрадовалась, когда распаковывала коробки с товаром… С десяток лет назад, — язык её то ли дело сбивался, мелькал неизвестного происхождения акцент, — у азиатских мужчин повелась дурацкая мода: патлы эти богатеи стали растить. Да таки длинные, что монет на уход за волоснёй не всегда хватало. Выкупили ребятки тогда этот гребень у одного знаменитого богача. Мужик делиться не очень-то хотел, но за достойную плату сдался. Подчинённые мои думали, что уйдёт гребень быстро, что удивит европейских людей — работа-то ручная, красотишная… Ах-ах… Промахнулись мы тогда… — мореплавательница потянулась и оперлась рукой на поверхность стола. — А мода на длинные волосы вскоре прошла. И ни к чему теперь эта прелесть.       Аллен поглядела на гребень. Действительно красивый, рассудила она.       Чёрный, с тонкими зубчиками, украшенный редкими матовыми вкраплениями, без вычурных излишков, какие обычно встречаются на женских гребешках.       Выслушав рассказ женщины, Линали пожала плечами.       — Вообще-то, есть у нас один знакомый с длинными волосами…