Прекрасная смерть.

Я скептически смотрю на стопку листков перед собой. Ее высота около двух сантиметров. В количестве листов я сомневаюсь, но не меньше двадцати, это точно. Мой скромный улов за трое суток. Все еще не до конца понимая, зачем, но я срывал все странные объявления, которые попадались мне на глаза: на главных улицах, во дворах, около магазинов, в автобусах. В общем-то, я могу вести курсы, как меньше, чем за неделю, создать себе образ городского сумасшедшего. Но, честно говоря, беспокоит меня скорее то, что на меня, срывающего бумагу, внимания обращали больше, чем на сами странные объявления. Я медленно, одно за другим, раскладываю их перед собой на кровати. Они занимают все пространство, приходится стоять, но еще штук десять остается в руках. Между ними никакой разницы: один и тот же почерк, одни и те же слова и их расположение на листе. Создается впечатление, что у тех, кто расклеивает объявления, есть личный раб, который сутками сидит и пишет эти послания. Мне даже становится жаль его. Я провожу пальцами по тексту, завиткам букв. Иди за Птицей к A. F. За эту часть взгляд цепляется чаще всего. Именно она пульсирует в голове, когда я задумываюсь об объявлениях. Чем дольше я смотрю на объявления, тем больше они словно бы сливаются в одно, а в ушах раздается звон. Дверь в комнату хлопает, и я вздрагиваю и пытаюсь быстро убрать листы со своей кровати. Но они предательски рассыпаются из рук. Прямо под ноги вернувшемуся соседу. Дима останавливается на пороге, смотрит на пол, а потом на меня. Я неловко улыбаюсь, почесывая затылок, и пытаюсь запихнуть оставшиеся объявления в тумбочку. Сосед наклоняется и поднимает один из листов, качает головой. Подобрав остальные, кидает стопку мне на кровать и мрачно произносит: — Саня, ты — тронутый. Эти объявления, конечно, странные, но если тебе хочется что-то коллекционировать — собирай лучше фантики. Я почти уверен, что это чья-то глупая шутка. В конце концов, там даже нет данных для связи. Что за птица? Что за А. Ф.? Ты в детстве в детективов не наигрался? Хватит во всякой ерунде видеть мировой заговор против человечества. Я убираю оставшиеся объявления, чувствуя, как щеки начинают гореть, будто я был занят чем-то неприличным. И совершенно не понимаю, почему на меня злятся. — Разве тебе не интересно? — спрашиваю я. — Слишком уж эти люди стараются для простого розыгрыша. Один и тот же почерк, от руки. Я проверил — это не ксерокопия. А уж про то, сколько нужно потратить сил и времени на то, чтобы расклеить все это чуть ли не на каждом столбе и в каждом автобусе, я промолчу. И никто не обращает на это внимания. Дима дергает плечами. Бросив рюкзак на кровать, он сразу же включает ноутбук, будто недостаточно проводит времени за компьютером, занимаясь программированием на работе и учебе, включает в розетку чайник, засыпает в чашку кофе. Я слежу за его действиями, а в голове упрямо бьется мысль: «Иди за Птицей». Хочется ударить себя по голове. От размышлений отвлекает щелчок закипевшего чайника. Сосед заливает кипяток в чашку и тяжело опускается на стул, подтягивая к себе ноутбук. Я запоздало замечаю, что выглядит парень не столько злым, сколько задумчивым и определенно подавленным. — Все нормально? — интересуюсь я. Чувствую себя неловко. За этой паранойей по поводу объявлений не заметил, что у друга что-то произошло. — В целом, — отмахивается Дима, но тут же спрашивает: — Помнишь, я рассказывал про Аню, девчонку с моего потока. Она раком болела, мы еще деньги ей на лечение собирали. — Я киваю, хмурясь и не понимая, к чему эта информация. — В общем… умерла она вчера. Фраза произносится на одном выдохе. Дима растирает лицо и качает головой. Ему определенно не по себе. Я знаю, что они не были с этой девчонкой близкими друзьями, но неплохо ладили, она постоянно ходила на его гаражные концерты. Там я сам с ней познакомился. Еще до того, как она заболела. Я неловко опускаю взгляд, совершенно не зная, что говорить. Слова соболезнования кажутся глупыми и бессмысленными. Уточняющие вопросы — оскорбительными. Я сам — неуместным. Я никогда не встречался со смертью. — На самом деле, это странно, — после долгого молчания вздыхает Дима. — Говорили, что лечение ей помогает. Насколько, конечно, возможно. А потом так внезапно. Я даже подумал, что она сама что-то с собой сделала, потому что, когда я с ней в последний раз разговаривал, она призналась, что не хочет еще несколько лет мучиться с этими уколами, химиями и нескончаемой болью, тратить родительские деньги и нервы. Но, кажется, нет, не сама. Вот как бывает. — Может, оно и к лучшему? — внезапно даже для самого себя говорю я, и сосед смотрит на меня с изумлением, поэтому приходится поспешно оправдываться: — Ну, ты же вроде говорил, что у нее там что-то запущенное, не поддающееся полноценному лечению. И она бы только страдала… Желание ударить себя по голове пробило шкалу измерения и уперлось в небо. Никогда я, кажется, не думал подобным образом. А сейчас за меня говорил словно кто-то другой. Кто-то, знающий толк в смерти. Дима смотрит так, что я думаю, что точно получу в нос. Вполне заслуженно. Но недовольный взгляд постепенно сменяется растерянным. Парень отворачивается и утыкается в ноутбук, негромко произнося: — Может, и так. Но все равно жаль. Классная была девчонка. Всего-то двадцать лет. — Да уж, смерть непривередлива. * * * Я захожу в университет вместе со звонком. Вздохнув, поспешно поднимаюсь по лестнице на третий этаж, сверяясь с расписание в телефоне. И останавливаюсь, как вкопанный, около стола с цветами, среди которых стоит рамка с фотографией. На ней запечатлена миловидная улыбающаяся девушка с темными волосами. О ней мне вчера рассказывал Дима. Думать о том, что двадцатилетняя девчонка, улыбающаяся с фото, полная жизни, умерла от рака, было неприятно. Подобные события ненавязчиво напоминают: все мы смертны и смертны чаще всего внезапно. Рядом со столом стоит еще один человек. Девушка, одетая во все черное и, как две капли воды, похожая на ту, что на фотографии. Я знаю, что у Ани есть сестра-близнец, с которой она училась вместе, но по коже все равно бегут мурашки, будто я столкнулся с призраком. Мне не хочется думать, каково ей. Она задумчиво перебирает цветы, поправляет их, а я, как дурак, просто стою и смотрю на нее, будто не опаздываю на занятия. Будто можно так смотреть на человека, который потерял близкого родственника. Девушка, кажется, чувствует на себе взгляд и оборачивается. Столкнувшись с широко распахнутыми карими глазами, мне хочется провалиться сквозь землю. Я невнятно бормочу: — Извини… Я просто… — Все в порядке, — качает она головой и заправляет прядь за ухо. — Ты не первый, кто сегодня так на меня реагирует. Наверное, не стоило приходить в университет. Шокирую всех. И как будто обманываю, что Аня еще жива, еще может вернуться. Ты знал ее? Я издаю какое-то нечленораздельное мычание, не зная точно, как ответить на этот вопрос. Сестра умершей слабо улыбается. Я растерянно моргаю, понимая, что меня очень смущает поведение этого человека. Она выглядит спокойной, совершенно не убитой горем или даже расстроенной. Разве что, чуть задумчивой. Я пытаюсь убедить себя, что каждый переживает утрату по-разному, и не мне, никого никогда не терявшему, судить ее, но картинка все равно не складывается. — Она была неплохой знакомой моего соседа по комнате, — наконец произношу я, внимательно следя за реакциями собеседницы. — Виделись разок. Она была очень позитивной. Кажется. Мне очень жаль… Эм… Тебе, наверное, тяжело. Соболезную. — Не стоит, — резко качает головой девушка и поджимает губы. Я от неожиданности замолкаю. Она не злится, но как будто бы считает мои слова неправильными, как если бы я сказал их без повода. Вздохнув, она вновь поворачивается к столу и в десятый раз поправляет один и тот же цветок. — Мне не тяжело, — тихо говорит она, и голос у нее ровный, уверенный. — Так лучше. Она ушла счастливой, с улыбкой на лице. Без боли и страха. В голове ярко вспыхивает: «Есть смерть без боли и страха. Цена договорная. Иди за Птицей к A.F.». Я чувствую, как пазл моего мира рассыпается и складывается заново. Теперь — правильно. Только вот, что делать с новой картинкой, я не знаю. Поэтому смотрю на девушку широко распахнутыми глазами и молчу, хотя следовало бы схватить ее за плечи, потрясти и выпытать, как она связана с этими странными объявлениями. Она, наконец, оставляет цветы в покое, касается кончиками пальцев фотографии и, чуть улыбнувшись, отходит от стола. Поправив на плече сумку, она направляется к лестнице, намереваясь уйти. Я с трудом заставляю себя сдвинуться с места и негромко произнести: — Постой. Девушка останавливается и оборачивается, удивленно поднимая брови. А я не знаю, что еще сказать ей. И задаю самый идиотский вопрос, который возможно: — Как ты нашла… Птицу? Я ожидаю, что меня пошлют в невероятно далекие места, обзовут сумасшедшим, посмеются, но девушка стремительно бледнеет и чуть пошатывается, упираясь рукой в стену. На ее миловидном лице впервые отражается отчаяние и боль. На миг мне кажется, что она сейчас потеряет сознание, но вместо этого она трет быстро лицо, приходя в себя, и резко произносит: — Не понимаю, о чем ты. Какая еще птица? Я тебе не орнитолог, птиц искать. Она нервничает. Разворачивается и быстро шагает к лестнице. И мне кажется, что я не имею права идти за ней. Когда стук ее каблуков стихает, я медленно отхожу от стола и бреду в аудиторию. Меньше всего мне хочется слушать занудливую лекцию, но выбора нет. Взгляд цепляется на фотографию. Ушла с улыбкой, без боли и страха. И ее сестра знает об этом. Значит, эти объявления — предложения эвтаназии? Пазл мира, который всего пару минут назад казался целым, вновь покрылся дырами от недостающих деталей. Теперь я, разве что, знаю, что никакая это не шутка. Все серьезно и, кажется, очень страшно. И не сказал бы, что от этого знания мне становится легче.