"Кто я теперь?"

      При одном только взгляде на него по коже девушки пробегали мурашки. За несколько дней от такого родного и знакомого человека не осталось даже тени, ничего, что могло бы выдать в нем хотя бы намек на прошлую жизнь. Его звонкий голос совсем изредка глухо ударялся о, ставшие холодными и безжизненными стены; край его губ уже не подымался вверх, унося за собой все тревоги и невольно заставляя ее саму улыбнуться; едва заметные впадинки на щеках, которые она всегда считала такими милыми и в чем никогда не признавалась даже самой себе, вдруг намертво повязли в глубинах страха и отчаянья. Он даже не пытался скрыть, что боится, да и незачем было. Все читалось в его походке, редко брошенных, словах, в его пустых и уставших глазах, которые лишь мгновение смотрели на тебя, а затем снова уходили в пол, и сказочный огонек, эта, карего цвета, искорка больше не загоралась, будто лампочка внутри перегорела и ее совсем некому менять. Страшно видеть, как дорогой тебе человек буквально увядает на глазах, застряв в стопках книг, ноутбуков, оружия и запертый в четырех стенах. Еще страшнее, видя, как внутри у него все разрывается и горит кровавыми буквами «ПОМОГИТЕ», не знать, чем ему помочь и просто молчать, листая страницу за страницей в поисках ответа, потому что нечего сказать, потому что так надо, прикрываясь избитыми фразочками, вроде «это для его же блага». - Стайлз, я прошу тебя… Всего кусочек. – В первый раз ей приходилось кого-то умолять, и это чувство было совсем не по душе – мы ищем уже не один день, и… честно? Я устала, поэтому не заставляй меня вести себя как с маленьким. - Хорошо. Я все понял. Спасибо за заботу, Лидия. Я перекушу сразу после душа – наверное, это было самым многословным, что ему приходилось произнести за последние трое суток.       Рыжеволосая девушка лишь молча протянула ему полотенце, бросив обеспокоенный взгляд на Скотта, стоявшего позади, у дверей, и с тихим глухим ударом захлопнула тяжелое красное дерево с другой стороны. Он снова остался один.

***

      Капли воды нежно ласкали его измученное тело, проникая даже в самые потаенные закоулки его души. Стайлз полностью погрузился в воду, позволяя ей до конца овладеть собой. Эта стихия, словно котенок, нежилась о его бледную кожу и, мурча пузырьками воды из открытого крана, согревала замёрзшего хозяина. За эти замкнутые несколько дней, что он находится тут, ванна стала его любимым местом. Ей не нужно объяснять, почему не хочется есть или разговаривать, с ней не приходится обсуждать свои проблемы и вести длительные беседы о вреде наемников.       Он прекрасно понимал, что друзья хотят как лучше, но запереть его здесь, в одной клетке со своими страхами и заставить рыться в куче древнего хлама, называемого книгами, дабы узнать, что он за существо – мало похоже на гуманное обращение с людьми. Тем более они давно перестали смотреть на него как на человека, скорее как на цирковую зверюшку, ожидая когда же та, наконец, покажет свой трюк. Эти взгляды, перешептывания, обсуждения за спиной спрятанные под тонкой, прозрачной вуалью искренности и заботы, сидели уже глубоко в печенках. Кому доверять, если не можешь довериться даже самым близким, настолько близким, что даже жизнь порой отдаешь им в руки.       Сын шерифа, с головой погруженный в свои мысли, свернулся калачиком, давая воде стать частью себя. В ее течении все вдруг становилось таким простым, таким никчемным, что даже думать о существовании каких-либо проблем было глупой затеей. Она давала ему максимальное чувство свободы. В ней все страхи лопались, словно пузырьки, и оставалось только прозрачно-чистое стекло водной глади. В ней он был самим собой, будто сбрасывая с себя старую шкуру вместе с грязной одеждой. Она была его лекарством, его спасением, его наркотиком. Парень аккуратно обнял свои колени и закрыл, светящиеся белым, ослепляющим светом, глаза.