Der Kаfig fur die Liebe (Клетка для любви)

      В этот раз всё придёт в порядок медленнее обычного. Я погрязла в чувствах, распутывая по ниточке клубок свернувшихся, смешавшихся, слипшихся мыслей и эмоций. Стыд, всепоглощающий, нестерпимый - наговорила гадостей родному отцу, втянула в эту историю друга, и за такое удавить меня мало. Страх - что теперь будет? Растерянность - как теперь разгребать эту гору проблем?       Краски, которые я так старательно наносила на бумагу, сейчас смешивались в моей голове в одну невообразимую кашу. Нечасто со мной такое было - редко во время творчества я впадала в такую отрешённую холодную пустоту, которая пожирала мысли, цвета, линии, ощущения. Оставались воспоминания. Оставался взгляд - беспристрастный, наблюдающий за тем, как кисть плавно оставляет кроваво-красный, изумрудный, розовый или чёрно-синий - сочная палитра, всегда почти одна и та же, но так по-разному она воспринимается в других работах - след краски.       Всякий человек оставит точно такой же след из своих поступков. Не бывает чего-то, что происходит просто так. Не бывает неважных решений.       Какой след оставляю я за собой? Будет ли он синим - разум диктует свои правила? Или малиновым - горячечные решения, которые принимает сердце? Или он будет золотым - социальный статус, достижения; будут ли они влиять на мои поступки? А вдруг будет чёрным - упадок, распущенность, разрушение?       Мягким лучиком промелькнуло в темноте собственных гнетущих размышлений и одно-единственное воспоминание, от которого кровь прилила к щекам, а сердце забилось неровно. Короткие колючие волосы цвета осеннего клёна, которых коснулись мои губы, и лёгкое изумление во взгляде, как вопрос: “Что это было?” Тогда мне хотелось сгореть со стыда, сердце колотилось безумной птицей. Кровь глухо стучала в голове, но почему-то именно тогда мне стало невыносимо легко, и возникла тогда одна маленькая и короткая, такая неподобающая девушке моего социального статуса мысль: что было бы, если бы он нечаянно повернулся лицом ко мне? Какими… Какими были бы его губы - сухие и слегка шершавые из-за того, что он изредка их сильно прикусывал, когда задумывался над чем-то? Или тёплые и мягкие, как мои? Может, они имели бы какой-то привкус вроде кислинки или некоторой сладости?       Впрочем, есть ли толк думать о подобном? Вроде бы намёков на что-то эдакое между нами не было, ну, кроме того, что мы уснули вместе в медпункте, и что я поцеловала его… И что очень доверяю ему теперь. Может ли быть, что я хочу чего-то большего? Или что большего хочет он?       Портрет был завершён. Много красного и винного, изумрудное окружение. Капелька золотого и чуть розового. Чёрный, как рамка, как клетка, держащая его в плоскости бумаги. Во всей безумной череде цветов - точёное лицо в золотых и розовых бликах и рефлексах, как тем вечером, на закатном солнце.       Никогда не видела такого выражения лица, но почему я уверена, что оно присуще ему? Словно голод, жажда, дикая нужда в чём-то недосягаемом, в том, что он ищет неустанно и долго. Кожа бледнее, чем у настоящего, живого Акаши: на рисунке она кажется тонкой и полупрозрачной, как рисовая бумага; глаза чуть распахнуты, и от этого взгляда тебя словно в землю вколачивает, и ты лишь беспомощно дрожишь, ожидая своей участи. Беспорядочные вихры волос - как букет ликорисов, как взрыв красного, - прекрасные в своей неаккуратности и непокорности. И - улыбка. Её я видела не раз, но только у него это особенно приятное выражение лица не всегда связано с чем-то хорошим, словно это оскал, который - как ни странно - будто держит в клетке что-то страшное по своей силе.       Безумие было бы не самой лучшей, но самой красивой стороной Акаши Сейджуро. Есть в его облике что-то надрывное, будто сломанный после бури цветок цветёт ещё прекраснее, радуя буйством цвета и нежностью искажённой формы, но завянет на следующий же день. Вроде бы жутко, но…       Всё равно красиво. Я и раньше замечала, что он очень красив, но почему-то именно сейчас начала иначе относиться к этому. Вроде бы это должно было польстить мне (и довольно сильно) уже давно, но сейчас я мысленно обмирала перед одним воспоминанием о нём. Что это было, от чего я так сбивалась в мыслях и начинала рассеянно смотреть в никуда, краснеть и ощущать жар - я не знала.       Металась в этом идиотском воспоминании я всю ночь. Меня то в жар бросало, то в холод, но фантазия неумолимо доигрывала свою версию событий: поцелуи в губы, долгие и приятные, объятия, сплетённые руки… Среди всего этого мне казалось кошмаром то, что всё так не обернулось, и что на самом деле романтики в этом не должно быть ни на йоту. - Я купил всего понемногу. Мой ассистент привезёт ещё лекарств, а я пока малышей отвезу в садик. Лежать, кушать, что дадут, и чтоб даже не пыталась выйти в гостиную без одеяла, ясно? - меня нежно поцеловали, наклеили на лоб пластырь и поставили на столик стакан с водой. - Извини, сам не могу побыть с тобой - совещание.       Я зарылась в одеяло с головой и затихла.       Ненавижу болеть. Особенно, когда болезнь проявляется почти просто так, по идиотской причине. Дождь, я без зонтика пробежалась до машины отца… Идиотка. И то романтично-взволнованное ощущение сегодня ночью оказалось простудой. Похоже, я неисправима. - Ты ещё обижена на меня, да? Рыбонька, - папа коснулся одеяла поверх моего плеча, - ты должна была сказать это сама. Когда ты повзрослеешь, ты поймёшь, зачем. Боюсь, что объяснять сейчас будет долго и слишком сложно для твоего понимания, да и ты явно не горишь желанием поговорить. Поговорим на выходных, хорошо? - Я не против, - только и смогла выдавить я. Когда дверь в комнату - потом спустя десять минут и входная - хлопнула, я лишь свернулась клубком и устало засопела. Озноб бил куда сильнее, чем обычно, и всё тело трясло, как осину в ураган. Вот счастье-то - подарки судьбы прям с неба валятся!       С трудом я собрала себя в кулак и прошла к кухне. Папа, как всегда, не читал инструкций к лекарствам, которые сам же и покупал - их принимают строго после еды. Уж хоть бы чайку попью перед тем, как эту дрянь пить. Руки тряслись, а тело дико ломило. Это уже даже не простуда, а предсмертная агония какая-то. В глазах рой чёрных мушек, всё чуть ли не плывёт, а во рту пересохло и противно горчит. Даже ноги подкашиваются.       Казалось, что яичница будет жариться целую вечность, а чайник не засвистит уже никогда; я укуталась в плед, взятый в гостиной, и уселась на стул, подобрав под себя ноги. Хорошо, что осталась дома - синяк на пол-лица, не то простуда, не то грипп, да и настроение соответствует. Хотя, наверное, Акаши мне потом устроит взбучку, потому что его я об этом не предупредила. И ещё наверняка посмеётся над тем, что я тут надумала себе. Размечталась, дура.       Чай показался мне райским нектаром, так что я умудрилась преспокойно выхлебать чашки три-четыре и слегка согреться. К тому времени, когда я уже заканчивала свой поздний завтрак, в дверь позвонили.       На пороге стояла женщина в строгом костюме. Она назвалась Мизушима Нагисой, ассистенткой отца. Приторные духи, которые могли убить всё живое своим запахом, расползлись по всей квартире подобно ядовитому газу, когда эта женщина вошла.       Она мне решительно не нравилась. Пусть и довольно привлекательная - короткая стрижка, тёмные бархатные глаза, стройная фигура и хороший вкус в одежде, - она была словно бы… скользкой?       Задержалась эта особа здесь надолго. Я даже изобразила сонливость, пока она болтала, как заведённая.       Сон не шёл. Настроение было преотвратное. Гадкий привкус во рту от лекарств не смог исправить даже ломтик апельсина. Раздражающе сладкий аромат духов (она явно переборщила с количеством, и теперь от этой приторной вони европейской дорогой парфюмерии меня тошнит и коробит) словно обвился удавкой вокруг моей шеи, лишая вожделенного воздуха.       Писк телефона заставил меня страдальчески поморщиться. Ого, уже почти три часа! Как так-то, это же сколько я пролежала под одеялом?!       Сообщение было коротеньким. “Я пришлю тебе распечатки на е-мейл, так что отправь его сообщением. Между прочим, если тебе так хотелось спрятать свой “недостаток”, могла бы придумать причину для неявки и сказать мне, как старосте класса.” Акаши-сан, ты никогда не отличался тактом. Хотя мне всё равно очень приятно, что он помнит обо мне. Я отправила адрес, а ниже приписала: “Я скучаю по тебе, Акаши-сан. Извини, просто немного простудилась, через неделю буду на ногах.” Пусть немного посердится - он же не очень любит проявления эмоций, судя по прошлому разговору.       Молчание. Я досадливо - уж хоть из вежливости бы ответил - бросила последний взгляд на телефон и открыла тетрадь с набросками. Надо же, а те позы Акаши на баскетбольных тренировках довольно красивы, надо бы попробовать нарисовать ещё несколько его портретов. Хм, а он согласится попозировать немного, если я попрошу? Думаю, мне придётся очень постараться задобрить его: последнее время он словно бы не в духе, если мы остаёмся наедине.       Что, ещё одно сообщение? О, это уже от Сатоки. “Надеюсь, ты скоро выздоровеешь. Скучаю по тебе, держись и не падай духом.” Настроение поднялось до заоблачных высот - приятно знать о подруге, которая поддержит в любую минуту. Даже приторный аромат Нагисы-сан перестал раздражать, и я не могла не улыбнуться мыслям.       Может, пригласить её домой? Она и распечатки сможет принести, тогда Акаши не будет обременён моими проблемами. Чайку попьём, посплетничаем… “Зайдёшь в гости сегодня? Буду очень рада твоему обществу.” “Не знаю, столько всего навалилось… Да и твоя болезнь доставила головной боли.”       Эти её типичные многоточия исчезли. Странно, она часто ставила по пять-семь точек в многоточии. Наверное, решила писать нормально, ещё и не заваливая при этом смайликами. “Моё дело - предложить. Надеюсь, что не слишком тебя отрываю, вроде бы сейчас перемена, да?” “Мне пора. Увидимся.”       Поболтать бы чуть дольше… С успокоенной душой я задремала, укутавшись с головой в одеяло, чтобы не ощущать приторного запаха духов.       Проснулась я от звонка в дверь. Нагисы, что приятно, не было. Как ни странно, меня почти совсем отпустило, и голова была лёгкой, как пёрышко.       В глазке мелькнули красные волосы. Акаши? Разве он не обещал прислать распечатки вместо того, чтобы приносить? - Не знал, что ты спала. Зайти в другой раз не выйдет, поэтому тебе придётся потерпеть.       Он весь промок, да и выглядит немного рассеянным. Что-то произошло? - Проходи, чаю выпьешь? - чёрт, надо переодеться, на мне же одна пижама, хоть и скромная, но неприлично же так появляться перед парнем. - Нет, я ненадолго, можешь не волноваться, - он так отстранённо себя ведёт. Я что-то не так сделала? - Хорошо, - пробормотала я, получая тонкий коричневый конверт из его рук. Почему всегда такие холодные, будто он их в ледяной воде держал? - Может, всё-таки зайдёшь, ты промок, вдруг тоже сляжешь с простудой… - Помнишь, - он перебил меня, постоянно переводя взгляд то за мою спину, то на мои руки, то куда-то перед собой, - то, что ты сделала тогда? В моей спальне.       Он про поцелуй? Щёки запылали, и теперь забегали уже мои глаза. - Я хочу прояснить кое-что в наших отношениях, - он чуть приблизился, сделал рукой странное движение, будто захотел сначала дотронуться, а потом передумал. - И что же? - почему, когда он так близко, я начинаю смущаться? Раньше злилась, а сейчас так волнительно… И приятно.       Он слегка наклонился ко мне - нос уловил мягкий, такой приятный и тяжеловатый аромат не то геля для душа, не то туалетной воды, смешавшийся с запахом дождя - и тихо отчётливо произнёс, каждым словом словно пытаясь вбить меня в пол: - Их нет, Шизука. Ничего не было, ничего не будет. Понимаешь меня? Не думаю, что мне стоит пояснять, - он стоял всё так же близко, но от него веяло холодом. Я поёжилась, но отважилась сказать: - Изволь пояснить. У тебя найдётся время для этого.       Он не заинтересован во мне. Из всего, что он говорил, я поняла, что в целом мало его интересовала. Может быть, он просто играл мной. Может, я неправильно поняла. Может быть, просто надоела ему.       Он говорил мало - десяток сухих обрывочных фраз, которые в одно ухо влетели, в другое вылетели. Я даже слушать перестала, прислушиваясь к собственному лёгкому раздражению и ощущая небывалую лёгкость в очередном решении. Злость потихоньку точила о меня свои коготки, готовясь впиться в красивого надменного юношу и оцарапать словами, которые прямо-таки щекотали мой язык.       Если ты так беззастенчиво скучал в моём обществе, если всё это тебе не было нужно… Тогда просто уходи. - Ясно, ясно, - улыбнулась я, - полагаю, ты прав.       Впервые за всё время разговора я поймала его взгляд. О Ками-сама, он шокирован. Интересно, чем? Не тем ли, что я просто устала его слушать и решила немного подправить ситуацию, изобразив личную инициативу? - Полагаешь, вот как? - он на мгновение поджал губы, и я увидела его настоящего - его сильную неконтролируемую злость. Да уж, его безумный оскал действительно скрывает за собой что-то ужасное, и кому-то о-о-очень не хочется выпустить это наружу. - Подождёшь минутку? - невинно спросила я и скрылась в комнате, дождавшись его кивка. Где они? Где все наброски?       Собрав все листки, положив портрет - тот, к счастью, давно уже высох, не перестав радовать глаз сочным цветом летней ночи вокруг бледного лица - в новую папку, я вышла к парню. - И на этой радостной ноте наш диалог можно окончить? - не выказывай раздражения, Хирамацу. Покажи радость - пусть он поперхнётся ей. - Я же закончила работу над твоим портретом, и не будет лишним отдать его сейчас, не так ли?       Ошеломлённый, словно приросший к порогу одноклассник принял папку, не открывая. Я снова осмелилась посмотреть ему в глаза и увидела бездну удивления.       Что, не ожидал? Или думал, что девушка не умеет переигрывать партии за тебя в свою пользу? Ты огорчён, Акаши Сейджуро?       Ты заслужил. Ты заслужил такое обращение, потому что обманул моё доверие. И теперь я не буду добра к тебе только потому, что ты мне немного нравился. - Это всё? - его голос стал каким-то тусклым. Раньше высокий, чуть надрывный и иногда казавшийся будто механическим скрежетом, его голос сейчас звучал так, словно механизм поизносился и дал сбой - звук стал тихим. Жалким. - Ты… Всё сказала?       Я обдумала всё и добавила: - Не задерживаю уходящего, Акаши-сан. Удачи тебе.       И захлопнула дверь. - Придурок. Какой же он оказался придурок. А ведь всё действительно хорошо шло…