Одержимый

      Неизменные, кажущиеся серыми в полумраке, стены стали для него своеобразной тюрьмой, клеткой, в которую он загнал себя по собственному согласию. Повисшая в воздухе безысходность отравляла разум, проникая внутрь вместе с очередной порцией дыма. Стинг чувствовал, что начинает медленно, но верно сходить с ума, хотя… разве он не лишился последних остатков разума ещё тогда, когда впервые встретил Люси после затяжного расставания?       Люси.       Он повторил её имя вслух, медленно, нараспев, будто тщательно пробуя на вкус каждый слог. Приторная сладость на кончике языка улетучилась практически сразу, царапая горло до тошноты прогорклым послевкусием. От этих назойливых, не сулящих ничего хорошего мыслей не спасало уже ничего. Полупустая пачка сигарет с размаху полетела в противоположную стену и со звучным шлепком упала. К чёрту эти идиотские мысли, к чёрту этот светлый, омерзительно-щемящий образ, ни на секунду не покидающий его. От осознания собственного бессилия хотелось разодрать вены, вывернуть, выпотрошить всю душу наизнанку, чтобы даже в самом дальнем её уголке не осталось и малейшего напоминания о светловолосой девочке с забавно повязанным хвостиком на боку и пытливыми карими глазами.       «Прочь! Прочь из моей головы!» — всё его существо кричало об этом, но внешне парень оставался так же спокоен. Едва подрагивающие пальцы сами по себе потянулись к запотевшему после дождя стеклу и не спеша вывели им одним известный узор, почти сразу срываясь вниз и стирая написанное. В отблеске фар проезжающей мимо машины Стинг на мгновение смог уловить собственное отражение. Это не мог быть он: бескровные губы, сжатые в тонкую полоску, впалые, чётко очерченные скулы, напряжённый немигающий взгляд с лихорадочно блестящими в темноте глазами. Умалишённый, покинутый всеми, — и самим собой — неизлечимо больной никому неизвестным недугом, от которого есть лишь одно лекарство. Он — одержим.       «Прочь! Прочь из моей головы!» — вторил рассудок, но до боли родной образ разбивал вдребезги возведённые столь титаническими усилиями стены. Стинг помнил, слишком хорошо помнил этот её взгляд — полный укоризны и искреннего негодования, практически граничащий с нескрываемым презрением и ненавистью. Он убивал его медленно, верно, резал без ножа, ударяя по самому больному, бил наверняка. Вместе с непониманием в душе начинала пускать свои корни слепая ярость. Осознание того, что парень поступает подло приходило не сразу, постепенно заполняя преисполненную чашу терпения.       Если он принял на себя роль плохого парня, то должен играть её до конца, чего бы это ни стоило.       «Разве я в чём-то провинился перед тобой? Разве сделал что-то не так?»       — Ты ни в чём не виноват, — вторил ему мягкий шёпот, сливающийся с шумом ветра за окном. Он испуганно вздрогнул, оборачиваясь и будто сомневаясь в том, что всё происходящее происходит с ним на самом деле; скорее всего, парень настолько погрузился в собственные мысли, что не заметил, как произнёс последнюю фразу вслух. И, что более странно, его немой крик о помощи был услышан.       Люси нерешительно застыла на пороге, до последнего колеблясь, стоит ли ей заходить внутрь. За минувшие пять дней они виделись всего несколько раз, и то мельком. Каждый из них почему-то наивно полагал, что если избегать проблемы, то она попросту перестанет существовать, разрешится сама собой, но это было совсем не так. Девушка выглядела настолько растерянно и неподдельно мило, что Стинг не сдержался и вяло, едва заметно улыбнулся.       — Да неужели? Тогда почему же ты столь старательно избегаешь меня? — и, выдержав эффектную паузу, ответил самому себе вкрадчивым шёпотом. — Ты боишься. Жить вместе дальше, делая вид, что ничего не произошло, мы не сможем: я просто не выдержу и сорвусь, ты — сломаешься.       — Не говори глупостей, Стинг, — Хартфилия упрямо мотнула головой и, всё же решившись, стремительно вошла внутрь, хлопая дверью. — Несмотря ни на что, ты всегда будешь для меня самым близким человеком, и я всегда смогу помочь тебе, если ты того…       — Да пойми ты уже, наконец, и выслушай меня! — злобно зарычав, повысил голос Эвклиф, буквально пригвоздив взглядом опешившую блондинку. — Не было и мгновения, когда бы я пожалел о содеянном. Я не нуждаюсь в твоём сочувствии или помощи, ведь поступил правильно.       — Так что же ты тогда хочешь?       — Тебя, — слова сорвались с его губ сами по себе, он даже не успел заметить, как это произошло. Ему оставалось лишь отрешённо наблюдать, как и без того выразительные глаза девушки расширились от удивления, а затем она медленно осела на пол рядом с ним: то ли отступившись, то ли не найдя в себе больше сил сохранять хотя бы остатки самообладания. — Что, удивлена, Люси?       Она ничего не ответила, лишь взволнованно и отчасти капризно прикусила нижнюю губу, упорно продолжая делать вид, что не расслышала. Пугающе холодное равнодушие внезапно исчезло, уступая место приливу смелости. Терять толком было уже нечего — так почему бы не расставить все точки над "и" прямо здесь и сейчас?       — Ты всегда была для меня особенной, глупышка, с самого детства. Ты бываешь рассеяна и недалека, а временами откровенно раздражаешь меня, но я всё равно люблю тебя. Ты тот единственный лучик света в моей жизни, который связывает меня с некогда счастливым прошлым, — голос его звучал так тихо и приглушённо, что девушке приходилось невольно напрягаться, чтобы услышать его. Вид у неё был настолько взволнованный, что внутренне Стинг широко улыбнулся. Какую же он глупость сморозил. Он и любовь — вещи несовместимые, ей просто нет места в его жизни. Даже понятие о таком светлом чувстве у него своеобразное, искажённое до уродливой неузнаваемости. — И так любишь свободу… Ты не выживешь рядом со мной.       — Но мы ведь даже не пробовали… — начала, было, блондинка, но внезапно осеклась, отводя взгляд в сторону.       — Я жуткий собственник, Люси, пойми, мне не нужны твои попытки. Мне нужна ты, — грубые пальцы не в сравнение нежно схватили её за подбородок и мягко, но настойчиво повернули к себе. — Беги, пока можешь, беги, пока я ещё могу отпустить тебя. Например, прямо сейчас. Ты готова? — он несильно толкнул её, из-за чего блондинка немного попятилась назад и приземлилась на пятую точку, ошеломлённо разглядывая брата.       Девушка невольно застыла; видимо, собиралась что-то сказать, но слова так и застряли поперёк горла, не вырвавшись наружу. На какие-то доли мгновений желание сбежать отсюда как можно скорее перевесило всё остальное, и она испуганно дёрнулась по направлению к двери, но внезапно пришедшая мысль буквально оглушила её: уйти так просто, оставить его одного она не может, и совсем не важно, что произойдёт с ней самой. Всего одно неверное действие с её стороны, несколько небрежно брошенных слов будут означать для Стинга конец — крушение всех надежд.       — Я останусь с тобой, — прохрипела Хартфилия, присаживаясь рядом с братом на холодный пол, и, словно в подтверждение своих слов, повторила это ещё раз, при этом обнимая его руку, — я останусь с тобой, слышишь?       — Этим ты и отличаешься от остальных: никогда не думаешь о себе — только об остальных, — знал бы кто, каких усилий ему сейчас стоило сдержаться и не раздавить эту малышку в своих объятиях, так, чтобы кости захрустели, сдавить с такой силой, будто хочется срастись с ней воедино. Чувство эйфории окрыляло, но от этого её кроткого, полного немого сочувствия взгляда выворачивало наизнанку и становилось тошно от собственной никчёмности. — Ты ведь и тогда осталась только из-за того, что боялась за Роуга. Разве нет?       Даже в темноте он заметил, как на её щеках вспыхнул стыдливый румянец, как сестра невольно отстранилась от него, часто моргая пушистыми ресницами. Значит, угадал.       — Он тебе нравится?       — Нет! — слишком поспешно возразила Хартфилия, краснея пуще прежнего и подрываясь на ноги, словно она ожидала именно этого вопроса.       — Значит, всё же нравится, — горько улыбаясь, неслышно прошептал он самому себе и откинулся назад, вот только не рассчитал расстояние и со всей силы ударился затылком о стену. Перед глазами сразу же заплясали фиолетовые круги, а по всему телу, словно электрический заряд, пробежался спазм боли. Хотелось ударить самого себя так же ещё бесконечное количество раз — до тех пор, пока боль физическая не заглушит все остальные чувства или же размажет по стене последние остатки мозга. Он знал, знал с самого начала, но почему упорно делал вид, что ничего не произошло. На душе было так гадко, что впервые после смерти матери хотелось заплакать — горько, навзрыд.       «Дурочка, ты себя погубишь».       Сознание уже дошло до той стадии, когда не хотелось сделать всё, что угодно, лишь бы прекратить бесконечную череду страданий. Если всё это нельзя прекратить, значит, от этого нужно научиться получать удовольствие. Хотелось испить собственное безумие до дна, до последней капли, окунуться в него с головой и раствориться без остатка, прихватив с собой и ещё кого-то в придачу. Удовольствие от боли. Какое унижение.       Люси стояла рядом с ним, практически лоб в лоб, поэтому не составило никакого труда дотянуться до неё. Маленькая, аккуратная ручка с полупрозрачной кожей, под которой виднелась сетка голубых венок, такая миниатюрная и хрупкая, что не составит никакого труда переломить её пополам всего одним грубым, небрежным движением. Она вся была такая — на первый взгляд, невыносимо сильная и стойкая внутри, но на самом деле куда более слабая, чем казалось. Стинг не хотел, чтобы она сломалась, стала ещё одной из пустых, бездушных кукол. Не обязательно держать солнце взаперти, чтобы наслаждаться его светом — им вполне можно любоваться и со стороны. Именно это ему и остаётся: уйти в сторону, пока не поздно, чтобы в её памяти сохранились хотя бы какие-то светлые воспоминания о нём.       — Я больше не держу тебя, ты можешь делать всё, что угодно. Я подготовлю все документы и доверенность, позабочусь обо всём, чтобы ты ни в чём себе не отказывала, — ласкаясь щекой и довольно прикрывая глаза, словно кот, прошептал он, обдавая кожу горячим дыханием, а сердце словно придавили могильной плитой. По всему телу пробежала волна мурашек, когда парень слишком мягко, слишком трепетно и несвойственно для себя поцеловал её запястье, зажимая маленький кулачок. — Всё будет хорошо, Люси...       «...вот только рядом меня уже не будет».       Внутри всё похолодело от его слов, от этого отрешённого тона. Зажмурившись, не оглядываясь, Стинг практически вслепую вышел из комнаты, словно боялся изменить своё решение из-за одного беглого взгляда в полные недоумения карие глаза. А Люси ещё долго стояла посреди комнаты, часто моргая, чтобы смахнуть непрошеные слёзы, и разглядывала маленький ключик, зажатый в её ладони. Ключик к её свободе и новой жизни.