Одержимый

      Люси лениво потянулась, чувствуя, как по венам вместе с усталостью растекается разочарование. В воздухе повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным мурлыканьем Лектора где-то под боком. Холодные простыни впивались в кожу, словно подгоняя её поскорее встать с кровати, хотя сна не было ни в одном глазу. Электронные часы, стоящие на комоде, давили на глаза ядовито-зелёной вспышкой цифр: десять часов утра. Без особого энтузиазма девушка поднялась с постели, тряхнула растрёпанными волосами и пошла в ванную. Все её движения были вялыми, неохотными, да и спешить было незачем — просто не было в этом смысла.       От завтрака Хартфилия решила отказаться, заменив его чашкой свежесваренного кофе. Терпкий, с каплей горечи, которую не забить сахаром, добавь его хоть тонну — она никогда не понимала, как можно любить подобную гадость и тем более пить её.       «Ну и зачем тогда травить себя, глупая?» — очевидный вопрос напрашивался сам собой, как и ответ на него. Вернувшись в свою комнату и держа в руках полную чашку ароматного напитка, Люси невольно наткнулась взглядом на сиротливо лежащую в углу стола толстую тетрадь в твёрдом переплёте.       — Конечно, и как я только могла забыть, — растерянно прохрипела она и обязательно бы хлопнула себя ладонью по лбу, если бы у неё были свободны руки. Обожжённые пальцы из последних сил сжимали горячий фарфор, стараясь не уронить его. Люси, чертыхнувшись, небрежным движением толкнула чашку на край стола, всё же немного расплескав её содержимое, но не придала этому особого значения. Она вела этот дневник с тех самых пор, как пошла в школу и обычно делала в нём записи ровно один раз в месяц — ни чаще, ни реже. Сама записная книжка уже давно закончилась, но девушка упорно продолжала подшивать к ней новые и новые листы; в её сознании она ассоциировалась с летописью, кратким пересказом всей её жизни и наглядным отображением основных этапов взросления. Первые страницы были заполнены крупным, корявым и едва ли читабельным почерком, с кляксами и множеством забавных рисунков. Далее пометок на полях становилось всё меньше, записи становились всё длиннее, а буквы — мельче, словно девочка уже тогда осознавала, что рано или поздно отведённое ей пространство для отвода души подойдёт к концу. Когда становилось особенно грустно и казалось, что от навалившегося на сердце бремени не спасёт уже ничто, Люси любила перечитывать эти записи, каждая из которых хранила в себе нечто особенное, родное. Последняя пометка была сделана ею почти два месяца назад, ещё до того, как она переехала жить к брату. С чистого листа на неё пытливыми глазами смотрела маленькая девочка, аккуратно нарисованная простым карандашом в самом уголке, а выше виднелась надпись: «Что нового?»       Она невольно улыбнулась, но даже это простое действие получилось каким-то вымученным, натянутым — уголки губ дрогнули и практически сразу поползли вниз. Схватив лежащую рядом перьевую ручку, она склонилась над дневником и дрожащей рукой поставила сегодняшнюю дату, не обращая никакого внимания на то, что кофе уже успел остыть, а за дверью благим матом орёт Лектор и просит впустить его внутрь. Несомненно, ей было что рассказать.

***

      Регистрация на рейс уже подходила к концу, до отлёта оставалось не более получаса, но Стинг не спешил покидать зал ожидания. Вернее сказать, его не спешили отпускать.       — Может, всё-таки передумаешь? — едва сдерживая нервную дрожь в голосе, поинтересовалась Юкино после затянувшейся паузы и сильнее сжала рукав пиджака парня.       — Сама же знаешь, я бы с радостью никуда не поехал, но...       — Ты ведь отлично понимаешь, что я не об этом, — из последних сил сдерживаясь, чтобы не перейти на крик, перебила его девушка. Она терпеть не могла эту мягкость в его взгляде — это вовсе ему не шло. В такие моменты она особенно остро чувствовала эту сквозящую в каждом его движении жалость — а её она ненавидела больше всего на свете. Ей было гораздо легче принять тот факт, что её просто используют, но никак не терпят из жалости.       — Прости, но нет, — гораздо резче, чем того требовала ситуация, возразил он, чувствуя, что ещё всего минута-другая — и женских слёз будет не избежать. — Я никогда не тешил тебя ложными надеждами и сейчас не собираюсь.       Юкино лишь молча кивнула, понимающе улыбаясь одними уголками губ и искренне благодаря парня за это. Словно почувствовав, что он хочет добавить ещё что-то, она, поддавшись какому-то внутреннему порыву, уткнулась лицом ему в грудь.       — Тогда просто пообещай, что вернёшься.       — Я... ничего не могу обещать.       — Не желаю больше ничего от тебя слышать...       «Ты ведь больше и не умеешь ничего, кроме как уничтожать всё, к чему притрагиваешься!»       Все эти слова были всего лишь пустым звуком, громогласными заявлениями в отчаянной попытке обратить на себя внимание хотя бы в последний раз. Люси тоже обещала ему, что всегда будет рядом, что никогда не оставит, но... Воспоминания тупой болью отозвались в сердце, заставляя сдавленно зашипеть сквозь зубы. Всё так и случилось бы, если бы он собственноручно не разрушил всё, что имел — ничьей вины больше в этом не было. Тревога прочно запустила свои когти в душу и не желала ослаблять хватку, впиваясь всё глубже; рука на автомате потянулась к карману, в котором лежал отключенный телефон, но мысль о том, что Минерва вновь будет испытывать его нервную систему, всё же заставила его одуматься.       — Знаешь, я не имею права просить тебя о чём-то, — поперёк горла стоял тугой ком, а сердце забилось как-то особенно тяжело и больно, — но всё же присмотри за Люси. Мне... страшно оставлять её одной. Если не хочешь видеться с ней, то попроси об этом Роуга. Пожалуйста.       — Я всё сделаю, — одними губами прошептала девушка, задерживая дыхания и чувствуя, как в груди что-то предательски ноет, бередя старые раны. — Я сделаю всё, о чём ты меня попросишь.

***

      «Осталось совсем чуть-чуть, ну же...»       Пальцы сводило судорогой, спину ломило от усталости, а мелкие, нервно подпрыгивающие строчки плыли перед глазами, но Люси не останавливалась: просто твёрдо пообещала, что после обязательно сходит на прогулку. Очередной раз копаться в себе и вспоминать произошедшее было явно не самым приятным занятием, но от осознания того, что вместе с систематизацией событий приходит и некая отрешённость, трезвый взгляд на вещи, становилось действительно легче. В её-то годы вести личный дневник — затея довольно глупая и немного детская, но именно сборище исписанных листов в кожаной обложке приходилось ей лучшим другом. Хартфилия была уверена: если бы мама была жива, то всё сложилось бы совсем не так, она бы обязательно помогла ей советом... вот только вряд ли бы смогла понять отношения, связывающие её детей, куда более глубокие, чем кровное родство. Да и язык не поворачивался назвать это отношениями — скорее нездоровой, в чём-то маниакальной тягой.       Вещи можно называть как угодно, но суть дела от этого не менялась. Люси наигранно улыбнулась, будто пытаясь убедить саму себя в том, что всё хорошо, после чего встала и, оставив дневник лежать на столе, направилась к шкафу. Стрелки на часах уже миновали половину двенадцатого, и теперь время неумолимо близилось к полудню. Тревога и сомнения безбоязненно были отметены в сторону, а разум был предельно чист. Среди всей паутины мыслей и чувств, что окутывала её плотным коконом, она смогла отыскать главную ниточку и теперь держала крепко. Осталось всего лишь дождаться возвращения брата, а потом... что будет после, девушка старалась не думать, но точно знала одно: теперь своего она так просто не отпустит.       Засунув в карман куртки телефон и ключи от дома, Люси бодрым шагом направилась к воротам, на ходу одёргивая задирающийся из-за разбушевавшегося ветра подол юбки и рассматривая поблёскивающие на солнце носы туфлей. Цокот каблуков об асфальт раздавался звонким эхом за сотни метров вокруг, калитка протяжно заскрипела, но тут же замолкла под чьей-то тяжестью, явно намеревавшейся закрыть её обратно. Блондинка резко вздёрнула голову вверх, окидывая взглядом непрошеных гостей, и сразу же отстранилась назад, невольно оступаясь и начиная неосознанно дрожать. Хрупкие плечи неестественно искривились и передёрнулись, что не укрылось от пристального взгляда раскосых зелёных глаз. Тонкие губы изогнулись в снисходительной улыбке.       — Я обязательно пообщаюсь с тобой, Хартфилия, но в следующий раз. Сейчас у меня нет времени на всякую ерунду, вроде тебя.       — М-минерва? — вопросительные нотки прозвучали скорее как утверждение увиденного немногим ранее. Орландо подобный интерес к своей персоне решила проигнорировать.       — Где он? Регистрация на рейс вот-вот закончится, а его до сих пор где-то черти носят, на звонки не отвечает, — абсолютно ровным голосом поинтересовалась брюнетка, разглядывая экран своего телефона, но по её лихорадочно блестящему взгляду было заметно, что она близка к тому, чтобы впасть в ярость.       — Кто? Какой ещё рейс? Я ничего не понимаю, — Люси опёрлась рукой о каменную кладку забора, впитывая в себя умиротворяющую прохладу. Голова шла кругом, как на карусели, а события упорно не желали выстраиваться в правильном порядке и образовывать чёткую картинку. — Стинг, да? Он сегодня не ночевал дома.       Минерва слегка прищурилась, словно пытаясь узнать, не врёт ли эта букашка: не скрывая своего интереса и пристально разглядывая растерянное лицо Хартфилии, которая была бледнее полотна. В её глазах всего на мгновение промелькнул пугающий огонёк, граничащий с азартом — именно такой взгляд бывает у человека, который ни перед чем не остановится ради удовлетворения собственных, порой пугающих прихотей. Очень интересно.       — Так ты ничего не знаешь? — предельно растягивая гласные и ухмыляясь, едва слышно прошипела она. — С твоей лёгкой руки твой ненаглядный братец сегодня покидает город, и, знаешь ли... — аппарат в её руках противно запищал. — Ах, он всё же на месте. Его самолёт отлетает через четырнадцать минут. Как думаешь, успеешь добраться? Разве ты сама не хотела всеми силами избавиться от него? Так вот же, получай. Можешь не благодарить.       Четырнадцать.       Грубый, хрипловатый голос доносился до её сознания откуда-то издалека, обухом ударяя по голове. Смысл сказанного доходил до неё слишком медленно, потому что Люси не могла предположить подобный расклад событий даже в самом страшном сне. Встречные автомобили как назло пролетали мимо, упорно игнорируя стоящую на обочине девушку; вскоре ей просто надоело ждать и она буквально бросилась под колёса одному из них.       Десять.       Машина отчаянно затормозила, взвизгнув тормозами и оставляя после себя чёрные полосы на асфальте. Каким способом Хартфилия уговорила водителя подбросить её до аэропорта, она уже и не помнила — всё вокруг плыло, как в тумане. Перед ней стояла лишь одна цель: успеть остановить его, не дать сделать то, о чём каждый из них впоследствии будет жалеть всю жизнь. От одной мысли о том, что всё может закончиться там же, где началось, её пробивало на истерический неконтролируемый смех, из-за чего водитель время от времени подозрительно косился на неё. Плевать. Если сейчас она проиграет каким-то жалким нескольким минутам, то будет уже неважно.       «Как ты вообще посмел меня бросить, глупый?»       Шесть.       Холодный, пробирающий до мурашек женский голос в телефоне в сотый раз сообщал, что запрашиваемый абонент находится вне зоны доступа. К неконтролируемому, почти суеверному страху приплеталась слепая ярость; Люси прикрыла глаза и задержала дыхание, мысленно считая до десяти, как вдруг ощутила чьё-то прикосновение к своей руки, из-за чего испуганно вздрогнула, выходя из транса.       — Девушка, дальше мне в другую сторону, вам придётся пешком.       Две.       Люси пулей выскочила из салона, чересчур громко хлопнув дверью и даже не удосужившись поблагодарить отзывчивого мужчину. Правый каблук шатался, явно намекая на то, что вот-вот отвалится, лодыжка безбожно ныла. Телефон завибрировал, заставляя Хартфилию сжать его до хруста и, нажав на кнопку приёма вызова, буквально прокричать в трубку:       — Какого чёрта ты творишь?       Тяжёлое дыхание в трубку заставило её замолкнуть и даже остановиться.       — Люси? Это Юкино.       — Ты?!       Желание нажать на кнопку отбоя возросло в разы; до Агрии ей не было абсолютно никакого дела, она лишь зря тратила на неё время.       — Стинга больше нет в Магнолии, самолёт улетел две минуты назад, я провела его. Вам не стоит волноваться.       — Откуда ты всё это знаешь, ведь он...       ... вчера не ночевал дома.       Сердце словно выдернули вверх за невидимую ниточку, но лишь для того, чтобы оно с ещё более оглушительным треском упало вниз и разбилось на сотни осколков, истекающих кровью.       Предатель.       Больно было настолько, что это ощущение отупляло, убивало изнутри, стремительно въедаясь в кожу, как серная кислота обугливает клочья бумаги. Телефон выпал из дрожащей ладони, отскакивая от асфальта и разлетаясь на несколько частей. От одной мысли о том, что Стинг испытывал нечто подобное, когда увидел её вместе с Роугом, хотелось сдохнуть.       Люси резко запрокинула голову назад и зажмурилась, но жгучие слёзы всё же успели брызнуть из глаз, чёрными дорожками стекая вниз и срываясь с подбородка. Подвёрнутая нога поехала в сторону, раздался хруст ломающегося каблука; но сердце в груди билось в груди столь тяжело, столь отчаянно громко, что в ушах стоял лишь гул, попеременно сменяемый глубоким вакуумом, за которым не доносилось ни одного звука извне. А ей бы стоило пошире распахнуть глаза, оглянуться вокруг и увидеть, что автомобиль, явно нарушающий скоростной режим, на всех парах несётся прямо на неё и даже не думает тормозить. Если бы стоило насторожиться, чтобы услышать, как он, всё же слишком поздно заметив её, из последних сил сигналит, тормозит, не жалея шин и колодок, хотя и понимает, что расстояние между ними куда меньше тормозного пути, и выворачивает руль в попытке объехать её. Ей бы просто стоило вспомнить хотя бы на минуту раньше, что она всё ещё продолжает жить.       Визг тормозов. Удар. Темнота.