Крылья

*POV Gerard* Однажды мне сказали фразу, смысл которой я пропустил тогда мимо ушей. “Любое решение, которое ты примешь, заведомо неверное”. Верных решений не бывает. Когда ты закрываешь на все глаза и продолжаешь жить с демонами сомнения за внутренней стороной ребер, всю жизнь ты будешь думать: “Почему я не ушел тогда? Почему ничего не сказал, не хлопнул дверью?” Если ты уйдешь, постоянно будешь думать о том, что могло бы быть, если бы ты оставил все, как есть. А я ведь скучаю по тебе. Может, ты и не хотел сделать мне больно? Но почему тогда мой телефон молчит, а гравий за окном не хрустит уже четыре дня? Я буквально каждый день все больше убеждаюсь в том, что я тебе не нужен, что ты просто посмеялся, когда я вылетел из твоей квартиры. Когда мы лежали на этом месте, под окном, не ты ли говорил, как много я для тебя значу? Так что случилось? Почему при первой моей панической атаке ты смылся? Ты обещал быть рядом. Но сейчас рядом со мной только вечный сигаретный дым и запах краски, который все никак не выветрится. Да, краска. От этого запаха меня подташнивает, и кружится голова. Но это ничего, потому что на то мгновение, пока я писал на стене фразу, которая характеризует всю мою жизнь, мне стало лучше. В моих руках была будто вся ярость, боль, все мысли, все грехи - все, что я носил в себе 19 лет. И я все это выплескивал на потрескавшуюся стену со слезами и криком, которые больше не нужно было держать внутри. Все равно никто не услышит моих воплей, никто не пойдет меня искать. Я задумчиво открыл пачку мальборо и тут же разочарованно обнаружил, что она пуста. Безразлично пожав плечами, я пошел за кофтой, которую в порыве паники и гнева стащил у Фрэнка. Я напялил кофту, машинально закинул в карманы денег, всунул ноги в разбитые кроссовки и вышел на улицу. Здесь, наверное, холодно. Вообще-то я люблю холод, он заставляет меня почувствовать себя живым. Но сейчас я даже и не знаю, сколько градусов ниже нуля должно быть, чтобы оживить меня в этот раз. С этими мыслями я дошел до супермаркета, дорогу к которому знал как свои пять пальцев. Разумеется, я хожу за сигаретами чаще, чем за чем-либо еще. Охранник, смерив меня подозрительным взглядом, который я проигнорировал, поджал губы, молодая продавщица помахала мне пальцами с блевотно-розового цвета ногтями и подмигнула. Я хотел направиться сразу к кассе, но перед этим, решив себя побаловать, поплелся в отдел алкогольной продукции. Мой взгляд стал медленно скользить по стеллажам , как вдруг в голове зазвучал голос: “Ты пьешь белое? Я не знал, какое взять, подумал почему-то, что красное слишком терпкое для тебя.” Я сильно затряс головой, словно только так можно избавиться от него. Он моя болезнь, мое лекарство, моя галлюцинация и моя самая настоящая реальность. Я злобно схватил с полки две бутылки красного вина и направился к кассе. Мои губы были сжаты в тонкую полоску, а брови сошлись на переносице, когда я прохрипел “четыре пачки мальборо голд” в ответ отвратительной продавщице. Я знаю, что бывает после злобы. Слезы. Долгие и непрерывные слезы боли и обиды. Кажется, все плохое со слезами должно уходить? У меня остается, только ко всему прочему прибавляется еще и безмолвная тяжелая пустота. Мне хотелось бы успеть добежать до дома перед тем, как слезы хлынут несдерживаемой волной, смывая тушь и подводку. Я залез рукой в левый карман, но вместо денег нащупал какую-то пластиковую баночку. Ладно, с этим потом. Обнаружив деньги в правом кармане, я расплатился и быстро вышел из супермаркета. Автоматические двери закрылись за моей спиной, а я вдохнул прохладный сумеречный воздух. Мне стало как-то спокойнее от ощущения безлюдной улицы вокруг меня, и я, отойдя за угол магазина, стал рыться по карманам в поисках дешевого черного крикета. Я все же нашел зажигалку и прикурил. Я схватился за крикет, как за последнюю вещь, удерживающую меня в этой реальности. Одно из самых любимых для меня занятий в курении - открывать огонь в зажигалке. Это маленькое подобие пламени, которое тебе подчиняется, полыхает так красиво и так недолго. Я убрал крикет в карман и стал разглядывать дым, нехотя выбирающийся из моего приоткрытого рта. Сегодня очень влажно, поэтому дым не спешит исчезать, но клубится, создавая синевато-серые узоры и завитушки недалеко от меня. Ну почему все красивое может с легкостью убить меня? Перед глазами встали огромные карие глаза, темная челка, вечно насмешливо-злое выражение лица и мягкие аккуратные губы. Блять, прочь из моей головы. Прочь из моей головы, наугад, в темноту. Я яростно сунул руки в карманы, предварительно накинув на голову капюшон, и пошел вперед, не видя, да и не зная дороги. В моих наушниках надрывались Black Flag, а мои глаза горели гневом тысячи злых панк-рокеров. Ноги меня сами несли куда-то, я шел, не думая ни о чем, пока одна песня сменяла другую. Становилось все темнее, а пальцы сами крутили эту глупую пластиковую баночку. Любопытство одолело меня, я остановился под фонарем, вынул один наушник и достал баночку. Я сразу ее вспомнил. Когда я проснулся в квартире Фрэнка, я сразу пошел в ванную. Так, потом увидел зеркало. Разбитое. А за ним были как раз эти баночки. В таких обычно выписывают антидепрессанты. Я пригладил большим пальцем почти стершуюся этикетку. Приглядевшись, я с трудом прочитал название. “Промазан”, пациент - Франклин Айеро. Промазан…Что-то знакомое. Хотя ладно, наверняка антидепрессанты. Он всегда такой счастливый, для чего они ему? Что происходит в голове моего мальчика с глупой челкой? Он больше не мой. Да и не был никогда. Это так странно: осознавать, что есть что-то, что ты потерял, так им и не завладев. Я ушел из того переулка, вглядываясь в темнеющее с каждой секундой все больше бархатное небо. Такое же бархатное, как в ту ночь, когда Фрэнк отвел меня на крышу депо. Я шел вперед, бережно перебирая все воспоминания, связанные с Фрэнком, кутаясь в его толстовку. В пакете жалобно дребезжали, стукаясь друг об друга, бутылки красного вина, купленные назло Фрэнку, которому плевать. "Это для меня-то красное слишком терпкое? Да ты хоть знаешь, сколько я этого вина выпил, щенок?” Людям свойственно делать вещи, которых от них никто не ожидает, чтобы доказать всем (а главное - себе), что они не предсказуемы. Я же и правда белое больше люблю. Я закурил снова, спускаясь вниз по улице. В моих наушниках играет песня I hurt myself неподражаемого Джонни Кэша. От этой песни мне резко захотелось вернуться в дом и лечь под окном. Или никуда не ходить и лечь на рельсы. Рельсы-рельсы-рельсы. Я даже не заметил, как уже на протяжение где-то получаса шел вдоль железнодорожных путей, приближаясь к зданию, куда ведут все дороги. Фактически, я шел весь день только чтобы дойти до того места, где я на секундочку испытал радость. Человеческий мозг удивителен. Сейчас передо мной стоял выбор: пробраться на крышу, где я испытал радость или уйти прочь.Если я поднимусь, мне будет больно. Очень больно. Но, как пел Джонни Кэш, “я ранил себя сегодня, чтобы узнать, могу ли я еще чувствовать”. Я не успел проследить тот временной промежуток, когда я перестал что-либо чувствовать, когда ушел страх, боль, отчаяние, одиночество - когда все ушло, когда осталась только вакуумная мертвая пустота, покрытая инеем. Вместо боли черная дыра, но хорошо ли это? Сейчас я скучаю по временам, когда мог еще хоть что-нибудь ощущать. Коротко выдохнув, я принял решение идти. Но если бы все было так просто. Я попросту забыл дорогу, потому что в прошлый раз, когда я здесь был, мои глаза были закрыты теплыми родными руками. Я зажмурил глаза и попытался вспомнить, куда я поворачивал. Ничего не вышло, поэтому я вздохнул и направился к центральному входу. Я подошел со стороны черного входа, наверное. Мне нужно обогнуть здание, чтобы в него попасть. Я решил идти совсем близко к зданию, чтобы как можно меньше места занимать в этом мире. Я подошел к черному входу и чудом заметил, что замок на двери просто сбит, а сама двери еле висит на верхней петле. Я аккуратно приоткрыл дверь и сделал шаг, войдя в темноту и тишину. Я хихикнул, потому что так, наверное, я выгляжу изнутри. Холодный. Пустой. Тихий. Пугающий. Скорее всего я производил впечатление сумасшедшего, хотя кто может доказать, что это не так? Я шел в полной темноте, тихонечко смеясь, пока не испытал инфаркт от мини-падения. Так бывает, когда ты идешь по ровному полу, и неожиданно он переходит в лестницу. Пока я размахивал руками в попытках сохранить равновесие, в голове звучал голос Фрэнка: “Стой, не открывай пока что глаза. Осторожно, тут ступенька. Дальше иди по прямой. Я скажу, где свернуть.” Может, это та самая ступенька? Я нашарил в кармане джинс телефон и дрожащими пальцами включил фонарик. Он не особо спасал, но я увидел перед собой несколько метров дороги, а потом поворот направо. Как Фрэнки и говорил. Повернув, я очутился в узком коридоре, который кончался пожарной лестницей. Да я ведь помню это место! Я закрыл глаза и стал на ощупь пробираться к лестнице. Подойдя к ней вплотную, я посмотрел вверх и обнаружил там кусочек неба. Сердце сделало пару глухих ударов и снова остановилось, как обычно. Я взял пакет с бутылками и сигаретами в зубы и стал достаточно решительно подниматься наверх, топя свою глупую надежду. Не хочу даже мечтать о том, что он будет там. Я встал на верхнюю ступеньку лестницы, вытягиваясь телом на ту самую крышу. Конечно, это была она. Первым делом я посмотрел на небо: бархатное, прекрасное, как всегда удивительное, но не такое удивительное, каким оно было в тот вечер. И я точно знал причину. Даже небо больше не радовало меня, потому что кроме меня на крыше никого не было. Я судорожно обводил взглядом крышу снова и снова, мысленно толкуя себе, что я вообще здесь никого не ждал, что мне никто и не нужен, что я шел сюда ради воспоминаний и только. Как я уже говорил, “человеку не нужен человек”. Но как бы я себе об этом ни говорил, как бы ни убеждал себя, ничего не выходило: ощущения в груди были такие, словно внутри разбилось зеркало, оставив после себя тысячи окровавленных осколков, режущих сердце с каждым ударом все больнее. Какой же я идиот, господи. На что я вообще рассчитывал? Что именно на этой крыше, именно в это время сидит Фрэнк, ждет меня. Да, ты этого хотел? Меня стал пробирать язвительный смех, шипящей субстанцией слетая с моих губ. Истерический смех звонко отскакивал от поездов и звезд, возвращаясь ко мне, разъедая кислотой неестественности мои уши. Я вытер слезы и, хихикая, откупорил бутылку вина. “Ну что же, cogito, ergo sum*” - произнес я в пустоту, снова заходясь смехом. "Видите, “ sum, а не vivere*!” крикнул я глупым звездам. И всю оставшуюся ночь я разговаривал со звездами, я кричал им, я пел и танцевал для них, не вынимая изо рта сигарет, не выпуская из рук бутылку. *POV Frank* " - Знаешь, в твоих глазах мерцает огонь. - А в твоих - звезды. “ Мне все время вспоминается этот диалог. Особенно сейчас, когда я сижу на крыше депо. Уже на другой - на ту подниматься было слишком больно. Там лежит мертвым грузом слишком много воспоминаний. Я по нему так сильно скучаю. Настолько, что ломит тело. Мне как будто физически необходима его бледная кожа, голый, костлявый торс, израненные руки, тонкие, длинные пальцы. Мне физически необходим тот, кого можно и нужно спасти. Да суть даже не в “подопечном”, мне кроме него никто не нужен. В прохожих я вижу Джерарда, в голове постоянно звучит его голос, в матрасе я чувствую его запах, в мыслях - воспоминания. Я стал зависим. Я стал одержим. Я ведь так к нему привязался, хоть и пытался это отрицать. И так быстро ему надоел. Я горько усмехнулся, и моему неловкому смешку вторил пьяница, без зазрения совести оскверняющий нашу с Джерардом крышу, заходясь в припадочном смехе, крича что-то, обращаясь к звездам. Даже в его прокуренном голосе, отравленном алкоголем, я снова слышу Джерарда. "Мужчина, уходите, не рушьте мое одиночество,” - мысленно попросил я, прижимая к губам холодное горлышко Koff’a. Пьяница пустился в пляс, судя по звукам, ну а я…Я сфокусировался на боли, единственной реальной для меня теперь вещи.