Не то чтобы

Мёртвые листья медленно падают на аллею, облака неспешно тяжелеют, превращаясь в тучи, но ветер всё ещё слабый, он легко, даже приятно ерошит волосы, и осенний парк, он действительно красивый, красочный, для полноты картины не хватает только художника, который всё это зарисует. Но Дэвид не обращает внимания ни на что, кроме едущего рядом с ним Саймона, да и его собственное воображение ярче любых красок. Особенно если добавить к нему немного антидепрессантов. Дэвид смотрит отстранённо на маленькие вихри из разноцветных листьев, и думает о том, что всё это, должно быть, ему только снится. Всё последнее время, все четыре месяца. Нет, даже больше, где-то полгода. С того самого момента, когда он впервые сказал Саймону «привет». Лезерхофф был бы счастлив поверить в то, что всё происходящее — всего лишь затянувшийся кошмар или даже наркоманский приход. Может, на самом деле он давно в коме, и строит теперь свою собственную жизнь, свой собственный маленький ад. И Дэвиду не хотелось бы, чтобы это было действительно так, но идея быть в коме нравится ему гораздо больше, чем Саймон в инвалидном кресле. Большие колёса мягко шуршат, перекатываясь по асфальтированной дорожке, Дэвид слушает и вспоминает, как совсем недавно они гуляли так же — вдвоём, в этом же парке, только без тихого шороха и без жалостливых взглядов случайных прохожих. Дэвид ловит эти взгляды и начинает понимать, почему Саймон так долго не хотел выходить из дома. Саймон, который ещё совсем недавно выглядел живым. — Куда уехала миссис Хенрикссон? — спрашивает Лезерхофф, и сухая листва хрустит под его ногами. — К отцу, — по тону Саймона невозможно понять, что он об этом думает, и на Дэвида он не смотрит. Он сосредоточенно прокручивает большие колёса несколько раз и добавляет: — Они разведены, уже давно. Но с ним, вроде, что-то случилось. Может, умер, — Саймон слишком небрежно дёргает плечом. — А для неё это прекрасная возможность сбежать. Дэвид хмурится, он думает, что Саймон сейчас серьёзно готов поверить в то, что его ненавидит весь мир. — Сбежать? Сомневаюсь, — хмыкает он, и на самом деле Дэвиду всё равно, просто мать Саймона действительно очень милая женщина. — А кто бы не сбежал от унылого куска дерьма, который нормально, блять, даже душ принять самостоятельно не может? — тут же срывается Саймон и поднимает злобный взгляд на Дэвида. Но Лезерхофф на это никак не реагирует, он привык уже за эти пять дней, поэтому только пожимает плечами и говорит спокойно: — Я. — Да пошёл ты, — огрызается Хенрикссон. Но противопоставить тому, что Дэвид всё ещё рядом, действительно нечего. Лезерхофф еле заметно улыбается и достаёт сигарету, прикуривает и идёт дальше. Они заворачивают на совсем узкую аллейку, их окружают полуголые деревья, хрустят под ногами яркие мёртвые листья, и шуршание колёс, кажется, звучит громче. Облака становятся всё темнее. Дэвид медленно выдыхает серый дым, который тут же бесследно растворяется в воздухе, уже пахнущем дождём. Дэвид дышит дымом, представляет, как тот заполняет его изнутри, и вдруг улыбается шире. — Я видел тебя здесь раньше, — говорит он и перехватывает недоумевающий взгляд Саймона. — Раньше? — Да, раньше. Когда мы ещё не были знакомы. Я часто видел тебя с какой-то девушкой. Твоя подруга? Хенрикссон чуть вздрагивает и тут же поджимает губы. У него нет ни малейшего желания вспоминать. Он бы не отказался вырезать из своей памяти как можно больше прошлой жизни. Может, тогда не было бы так больно? — Да, была. Я давно её не видел, — напряжённо произносит Саймон и добавляет: — Я не хочу об этом говорить. — Я тоже, — соглашается Дэвид. — Мне всё равно, кто она, и что случилось. Я хотел сказать, что уже тогда тебя заметил. Взгляд Саймона чуть смягчается, но он молчит, он всегда молчит, когда Дэвид говорит что-то подобное, а Лезерхофф глубоко затягивается и вспоминает тот день. Это было уже как будто в другой жизни. Тогда было солнце, пахло травой, и Дэвид просто гулял, когда проходил мимо скамейки, на которой сидели тогда Саймон и Софи. И сейчас, даже под страхом смерти, Дэвид не вспомнил бы, как выглядела эта девушка, а то, каким тогда был Саймон, он бы с удовольствием забыл. Тогда Саймон ещё умел улыбаться. Тогда он ещё не походил на живого мертвеца. Тогда не было непрерывного шуршания колёс. Дэвид тихо вздыхает и присаживается на одну из скамеек. Вокруг никого нет, потому что облака всё темнеют, а ветер становится сильнее, продолжая закручивать разноцветные вихри. Саймон смотрит на Дэвида, пока Дэвид не смотрит на него, и думает, что с ним совсем не так страшно. Что с ним Саймон не чувствует себя таким одиноким. И уже сейчас Хенрикссон не хочет думать о том, что это скоро кончится. Мать рано или поздно вернётся, и всё будет как раньше. Но пока её нет, Хенрикссон наслаждается ощущением, близким к покою. Просто сейчас он смотрит на Дэвида и ни о чём не думает. Только, пожалуй, о его пальцах, сжимающих сигарету. — Кстати, я всё хотел спросить... — Дэвид с сомнением сводит брови на переносице, всего на секунду, но спокойствие тут же испаряется, и Саймон снова напрягается так, будто его собрались ударить. Почти так оно и есть. — Я хотел спросить, — медленно говорит Дэвид, и Саймон на него больше не смотрит, он достаёт себе сигарету и прикуривает. Теперь дым внутри него. — Что тебе говорили врачи? Хенрикссон замирает на секунду и резко выпускает изо рта дым, который даже не успел вдохнуть. Он поднимает тяжёлый взгляд на Дэвида, и Лезерхофф терпеливо ждёт, выдерживает этот взгляд, засунув руки в карманы толстовки. Тучи уже тёмно-серые, и ветер неприятно дует в шею. — Что то, что я выжил, это чудо, — говорит Саймон, совсем ровно, без тени эмоций, только взгляд всё такой же уничтожающий. Саймон затягивается и продолжает: — А по мне, так это проклятье. Дэвид еле удерживается от того, чтобы отвести глаза в сторону. Еле удерживается от того, чтобы приподнять сочувствующе брови. На самом деле, ему правда больно это слышать. — А что... насчёт лечения? — Дэвид знает, что лучше молчать. Но что плохого в том, что он просто интересуется? — Невозможно, — отрезает Саймон, снова резко выдыхая дым в сторону и отводя, наконец, взгляд. — Это они сказали? А я слышал, что сейчас уже бывают случаи, когда наблюдаются значительные улучшения... вплоть до выздоровления, — Дэвид ничего не может сделать с тем, что в его голосе звучит неприкрытая надежда. Он просто не может заставить себя заткнуться. Ему слишком сильно хочется, чтобы и Саймон верил в это тоже. — Может быть, твой... случай может стать одним из них? Дэвид говорит совсем тихо, как будто не хочет, чтобы Саймон его услышал, но Саймон слышит каждое слово. Он бросает на Дэвида короткий взгляд, в котором столько несдерживаемой тоски, что Лезерхофф тут же тонет в ней с головой. Саймон бросает на Дэвида короткий взгляд, выкидывает окурок в урну и, всё также молча, разворачивается и толкает колёса. Дэвид смотрит на удаляющуюся спинку инвалидного кресла и понимает, что не должен за ним идти. Дэвид смотрит вслед Саймону, закуривает снова и понимает, насколько им будет тяжело. Начинается дождь.