Тернии. Пилот

Пафнутий уже с утра был не в духе. — Совсем забросила меня, хозяйка! — причитал он, успевая и от шоколада откусывать, и от бутерброда, нагло украденного со стола. Бутерброд Саша любовно приготовила для себя, собираясь перекусить перед первым своим патрулированием — что это такое, мурашки? – но, пристыженная собственным домовым, она простила ему это маленькое преступление. Пафнутий на это и рассчитывал. — Дела, — развела руками горе-ведьма, и домовой тут же снова бросился в атаку: — Дела! А я разве не дело? Я тут, знаете ли, тружусь, ручонок не покладая, ноженек своих не жалея, про семью любимую забыл, вам, госпожа ведьма, помогая, а у нее – ха! — дела? — Пафнутий, не зуди, — поморщилась Саша. — Это ж где ты рук-ног не жалеешь? В комнате моей? Здесь робот убирается. И семьи у тебя нет. — А может, будет еще? — с прежним пылом заявил домовой, торопливо облизывая пальцы. Шоколад времени не терял и зловредно таял. — Рано крест на мне ставить, я ить еще молодой! Саша с сомнением покосилась на заросшего то ли шерстью, то ли волосами „жениха“, но тактично промолчала. Все-таки, она и понятия не имела, какие в мире домовых эталоны красоты. Может, там самый писк моды — зарасти так, чтобы и мать родная не узнала? Кстати, да и есть ли у Пафнутия мать? Она оглядела домового с ног до головы, оценила заляпанную шоколадом форму (от прежнего сходства с ее одеждой не осталось и следа), и решила, что даже если у него мама и есть, то воспитание сыночка ее явно не заботит. Спрашивать же напрямую было как-то неудобно — вопрос: „Эй, чудо шерстяное, мамка у тебя есть?“ звучал как-то нетактично. — Вот опять уходите куда-то, а мне деньки одному коротать! — снова обвинил домовой, покончив и с шоколадом. Саше нестерпимо захотелось сунуть Пафнутия головой в холодную воду — и отмыть заодно, — но в чем-то он все-таки был прав. После последней взбучки за самовольную отлучку из комнаты домовой высовываться боялся. Тогда его, кстати, поймала уже Саша. Забыв выключить компьютер, она вернулась обратно и обнаружила спешно шагающего куда-то в сторону столовых Пафнутия. Пойманный за шкирку и насильно водворенный на место, он долго брыкался и клялся, что вышел „прям-таки на минуточку“. А еще рвался обратно, утверждая, что у него свидание. Правда, после того, как в коридоре нарисовались два охранника (с подозрительно безмятежными лицами), его пыл как-то подувял, после чего он уже всерьез поклялся, что наружу ни ногой. Вот только теперь с того дня упорно капал на мозги юной ведьме, как ему скучно. И сегодня настал тот день, когда он докапался. — Ладно! — вышла из себя Саша. Она присела перед домовым на корточки. — Чего ты хочешь? Увидев, как Пафнутий поспешно открыл рот, она тут же добавила: — Никаких прогулок! Домовой тут же сник, но спустя секунду просиял: — Возьми меня с собой, хозяюшка! Саша опешила. Пафнутий же по-прежнему сиял, как начищенный бок истребителя. Попасть под лучи этого сияния грозило испепелением; к счастью, у Гордецкой уже был иммунитет. Она уже открыла рот, чтобы сразу отказать домовому, но поняла: стоит это сделать, и тут же получишь мини-бунт. Пока еще все можно было уладить переговорами. — Ты же знаешь, что это невозможно, — мягко сказала она. Домовой тут же надулся. — Тебя заметят, и обоим нам тут же придет кирдык. — Магическое поле ведьмы скрывает таких, как я, — пробурчал Пафнутий. — Ты где этого нахватался? — Дык колдун тот страшный сказал! Хозяюшка, ну возьми меня с собой, я ж зачахну! Саша представила себе зачахнувшего Пафнутия и содрогнулась. Одновременно с этим она прикинула возможность и вправду взять его с собой — домовой был с какой-то стороны прав. Если он будет все время рядом с ней, ни на шаг никуда не отходить, то, может, и прокатит… Нет! Она потрясла головой. Что за бред лезет в голову? Опасность слишком велика. Если Пафнутия застукают — а его застукают! — то достанется и ему, а потом и ей, потому что стоять в стороне, когда твоего собственного домового хотят распылить, Саша не собиралась. Она уже настолько к нему привыкла, что представить жизнь без их ежевечерних бесед, без его ворчания, без успокаивающего шуршания за стеной — в общем, без него, — было невозможно. — Пафнутий, я не могу, — осторожно сказала она. — К тому же, у меня сегодня полет. В истребитель тебя точно не пустят. — Да кто ж меня увидит! — взвыл домовой. А ведь и правда. Сама она увидела Пафнутия только тогда, когда стала ведьмой — то есть, полноправно вступила в этот странный мир необычных существ, злых колдунов и преследователей из Ордена. Как еще можно увидеть сказочное создание? Те люди, познакомившие ее с Орденом, видели его из-за того, что у них были специальные приборы. Или здесь нужно что-то еще? Вера? Желание увидеть? Знание, что они должны увидеть? Она поняла, что очень мало знает об их методах. Поспрашивать у Яра? Да он так зыркнет, что спрашивалка отпадет. И никогда больше не вырастет. Хотя, может, сегодня невзначай затронуть эту тему? На их уроках он ведет себя несколько мягче, или просто-напросто уже привык к ней настолько, что надевать маску всемогущего\холодного\злого\ужасного (нужное подчеркнуть) колдуна ему уже больше не требуется. По крайней мере, вчера он был довольно мил, если это прилагательное вообще можно употреблять по отношению к нему. — Природа — это твой источник сил, — сказал он вчера, когда они сидели друг напротив друга, сложив ноги по-турецки. — Чем дальше ты от нее, тем слабее. Вот почему встретить космическую ведьму — это редкость. Мало кто из нас согласится на такое. Колдовать в космосе практически невозможно. — Но ты колдовал, — напомнила Саша. — Практически, — повторил Яр. — Единственный ресурс, доступный нам здесь — это человек. Он — создание природы. Я колдовал только над людьми. Эта перспектива совсем не радовала. Сражаться с Орденом на Земле еще никуда не шло, но встретиться с ними лицом к лицу в космосе… Это даже звучало отвратно. Но теперь, по крайней мере, стало понятно, почему Яр был таким раздражительным. Саша еще не могла в полной мере ощутить, каково это — оторваться от источника своих сил, — но представить — вполне. И в ее воображении это выходило не самой приятной перспективой. — Колдовать над людьми сложнее, — продолжил Яр. — У них есть своя воля. Сломить ее требует большего количества сил. Большей… концентрации. А потом он притащил из коридора небольшой кактус, плюхнул его перед ученицей и потребовал смотреть. Саша долго и послушно на него таращилась, ощущая себя последней идиоткой. Учитель обреченно вздохнул — на его лице явно читалась весьма нелестная оценка ее умственных способностей — и напомнил, что смотреть надо отнюдь не глазами. Увидеть душу этого растения, почувствовать ее — вот оно, задание, объяснили ей. Если он рассчитывал, что все тут же станет легко и просто, то он ошибался. Абсурдность ситуации зашкаливала. В голову Саше тут же начали лезть посторонние мысли, вроде „что я тут делаю“, „чепуха какая-то“ и (самая настойчивая) „я зря трачу время“. Это совсем не помогало, и, судя по лицу Яра, он прекрасно это понимал. Однако, он молчал. То ли подумал, что ученица сама справится, то ли решил, что это бесполезно. Второй вариант Сашу разозлил. Всегда, ставя перед собой задачу, она шла к цели — было легко, трудно ли. Все-таки упрямство — вещь страшная. Да, бывало, что она не справлялась, не могла собраться с силами или трудности оказывались не по плечу, но плюсом — или минусом, как посмотреть — в таких ситуациях было обещание вернуться обратно. Расколоть орех до конца. И корень ее злобы заключался в том, что только она решала, добудет ядро или нет. Она постаралась успокоиться. Яр учил ее, что лишние эмоции только затуманивают взгляд, заставляют обращать внимание на себя, когда надо бы обратить внимание на то, что ты хочешь использовать. „Проблема в том, что я считаю все это чепухой? — подумала Саша. — Отлично. Нужно от этого избавиться“. Она воскресила в памяти — скорее, легко нашла, ведь программа, закаченная ею на заре ее учебы в академии в голову, прекрасно упорядочивала все воспоминания — тот миг, когда она впервые услышала заклинание. Более того — увидела, как оно работает. Тогда все происходящее не казалось абсурдом, вовсе нет — оно пугало. Потому что было настоящим. Саше требовалось настоящее. За этим воспоминанием последовало следующее — ощущение тепла на своей коже, заживающей под ловкими пальцами. Потом — мороз, пробирающий до костей всякий раз, когда рядом творилась магия. И — самое главное — пламя свечи, танцующее, разбрасывающее искры, живущее по ее воле. Это все было настоящим. О да, все было настоящим. Теперь она это знала — колдун, сидящий напротив нее, был настоящим; то, чему он пытался научить ее, было настоящим; и магия, текущая в ее венах и живущая в костях, была настоящей. И, несомненно, нечто живое в горшке, тянущееся к свету всеми своими иголками, было настоящим. И оно, похоже, трепетало — то ли от легкого сквозняка, хотя взяться ему было неоткуда, то ли от близости ведьмы. Может быть, оно даже боялось. Саша протянула руку и осторожно коснулась торчащих в разные стороны иголок. Ее вдруг затопила нежность к этому маленькому существу. — Привет, — ласково сказала она, легонько погладив кактус. Что-то внутри нее знало, что он услышал и едва слышно откликнулся на приветствие. — Отлично, — сказал Яр, и Саша тут же вспомнила, что в комнате она не одна, и что, разговаривая с кактусом, она кажется совершенно чокнутой. Стоит просто представить это со стороны! .. И, едва она представила, Саша-ведьма исчезла. На ее месте тут же оказалась Саша-пилот, а кактус снова стал просто кактусом. — Не бойся принимать себя такой, какой ты родилась, — терпеливо растолковал ей Яр. — Особенно передо мной. Я такой же, как и ты. Воспоминание об этом прочно закрепилось в ее голове. — У меня получилось, — сказала Саша. Радость накатила на нее внезапной волной. — Я могу учиться! — Конечно, можешь, — расслабленно сказал Яр. — Ты это уже и делала. Только теперь ты во все поверила. Порой главная проблема ученика в том, что он не хочет видеть то, что перед его носом. Поэтому ведьм и колдунов учат чуть ли не с младенчества, пока их лоб не стал таким же твердым, как и твой. — Говори, что хочешь, — отмахнулась счастливая Саша. — У меня получилось! А когда ты будешь учить меня заклинаниям? После этого Яр закатил глаза и выставил ее вон. С заданием на следующий день: изучать и дальше славянскую мифологию. Пока Саша остановилась на кикиморах. И на одном настойчивом домовом, который все канючил: — Ну я прошу! Я буду самой тихой на свете паинькой! Его голос, вдруг ставший нестерпимо скрипучим, просверлил Саше все уши, и, чтобы заткнуть его, она поспешно сказала: — Черт с тобой, пошли. Придумаешь, как тебе спрятаться — и вперед. Домовой думал недолго. С громким оханьем он запрыгнул на стол, плюнул через плечо… и уменьшился настолько, что Саша могла ухватить его двумя пальцами за пояс. Ростом теперь он не превышал и ее мизинец — этакая мохнатая фрикаделька. Пока хозяйка поспешно привыкала к этой новооткрытой способности своего „вассала“, фрикаделька ловко прыгнула ей на рукав, оттуда перебралась на плечо и съехала в нагрудный карман. — А то залезешь в задний, и придавят меня! — заявил карман, и битва была проиграна. Саше оставалось только надеяться, что Яр будет поблизости, если их засекут. Тогда он надает по шее засекшим (возможно), а потом уже надает по шее и ей (стопроцентно). Делать было нечего — труба звала, Шолохов ждал, истребитель простаивал. Пора было отправляться в свое первое патрулирование. Как оказалось, она даже не опоздала — Саша боялась, что препирательства с домовым (тьфу ты, звучит-то как!) задержат ее гораздо дольше. Она успела одной из последних, мимоходом поздоровалась с Атанасом, удостоилась рукопожатия Клары и попала в медвежьи (нет, супермедвежьи) объятья Киодо. Не удержавшись, Саша кинула взгляд на Лема и убедилась, что он не обращает на нее никакого внимания. И жует яблоко прямо перед носом командира. Кажется, это действовало на Шолохова как красная тряпка на быка. — Виртанен! — рявкнул он, нависая над невозмутимым пареньком. — Что я тебе говорил насчет продуктов на посту? — Так я пока и не на посту, — флегматично отозвался Лем. — Когда девять утра будет, я уже это яблоко тысячу раз съесть успею. Ну, тысячу, не тысячу, а один раз успел — проглотил последний кусок за секунду до того, как на часах высветилось „девять“. Шолохов следил за процессом лично, чуть ли в рот ему не заглядывая, и, когда Лем продемонстрировал ему пустые руки (огрызок он, как ни странно, тоже съел), разочарованно сказал: — Когда-нибудь… — Ага, — все так же флегматично поддакнул Лем. Видимо, где на него садились, там и слезали. Шолохов оставил его в покое. Оглядев свое бравое воинство, он вздохнул, поднес передатчик на запястье к лицу и приказал: — Рассылка команды А-2. Видимо, командир тоже больше доверял голосовым приказам, чем мысленным — с него бы сталось совместно с полковником Васильевым организовать свое движение „АнтиКристалл“. Впрочем, в этом Саша была с ними согласна — ей было не по себе, когда какой-то прибор напрямую связывался с ее мозгом. При этом испытывались ощущения не из приятных. Передатчик на ее руке завибрировал, и на нем высветилось: „Тройка номер пять, шестая зона“. Никто ничего не объяснял, хотя догадаться было нетрудно, что это значит. Тройка номер пять – она, Атанас да Киодо, шестая зона… ну, это шестая зона. Карта все поставит на свои места. — Что встали? По машинам, — рыкнул командир и, никого не дожидаясь, проследовал к своей. Саша присоединилась к Атанасу и Киодо — их истребители стояли рядом. — Скукотища, — бурчал явно не выспавшийся Крылов. — Ненавижу патрулирование. Даже кроссворды не поотгадываешь, Шолохов сразу сечет. Непонятно только, как. Киодо промолчал. Видимо, он был не в духе. Или просто уже наслушался нытья приятеля. Поэтому Атанас, не дождавшись ответа, переключился на Сашу. — Эй, новенькая, волнуешься? Саша пожала плечами, в глубине души злясь на себя. У нее что, все так на лице написано? Конечно, если верить Атанасу, патрулирование — скучное дело, но все-таки это — ее первая официальная работа (бой с пиратами не в счет, это был форс-мажор). Естественно, она ощущала некоторый мандраж, твердо решив, что разочаровываться будет потом. К тому же, у нее было припасено одно развлечение — мохнатое, тихой мышью сидящее в кармане. — Да ты не волнуйся, — щедро разрешил Атанас. — Патрулирование — фигня. Можно будет в „планеты“ поиграть по сети. Киодо все время проигрывает. Киодо фыркнул. „Планеты“ была аналогом „городам“, а криотанцы, как уже говорилось, со своей земли почти не вылезали. Запоминать же гораздо проще те места, в которых был. — А это Шолохов не сечет? — усмехнулась Саша. — Да не, — отмахнулся Атанас. — Для него главное от штурвала не отвлекаться. Поэтому и кроссворды не любит. Истребитель, ставший уже почти родным, спал на своем месте. На этот раз никаких механиков видно не было. Спохватившись, Саша вспомнила, что ничего про странный вчерашний разговор Яру не сказала — собиралась, но тот тут же завалил ее информацией, едва она переступила порог его комнаты. А потом про это как-то забылось. „Надо бы рассказать, — с нехорошим предчувствием решила Саша. — Если кто-то знает про меня, то он знает и про Яра?“ Случится что-то с колдуном по ее вине — она никогда себе этого не простит. Да и Яр не будет в восторге. В этот раз машину обслуживали роботы. При ее появлении один из них сиганул с носа „красного-13“, закончив начищать его до блеска, другой — маленький, четырехрукий, на колесиках — тут же подкатил лестницу. Саша машинально поблагодарила его кивком и забралась в кабину, аккуратно опустившись в уже знакомое кожаное кресло. Привычный запах истребителя — кожа, пыль, какое-то масло — окружил ее со всех сторон. Двигатель едва слышно заурчал. Колпак начал медленно опускаться, стоило ткнуть на панель управления. — Красное звено, путь будет открыт через пять секунд, — раздался все тот же холодный женский голос. Саша терпеливо ждала. Истребитель дрожал, уже приподнявшись над полом. — Красное звено, путь открыт. Она двинула штурвал вверх и вперед и снова ощутила пьянящий вкус полета. Машина рванулась к открытому люку ангара. Спереди маячили хвосты коллег, сзади плелся Атанас, захламляя эфир своими шумными зевками. Остальные молчали или же спали на ходу. Бодрствовал один командир: — Задания получены, переклички не будет. Можете немного расслабиться, но не до состояния „а пошло оно все“. „Синие“ патрулировали ночью, пираты, видимо, соваться пока не спешат. Разлетайтесь по зонам. Саша глянула на карту, услужливо высвеченную панелью управления. До шестой зоны было две минуты полета. „За это время можно было съесть бутерброд“, — вдруг вспомнила она, и желудок тоскливо заурчал. Нагрудный карман начал вызывать стойкую неприязнь. — На станцию возвращаемся к пяти, — напомнил Шолохов. — По местам. Истребители разлетелись. К Саше присоединились „четырнадцать“ и „пятнадцать“. Она переключила эфир на внутренний. — …Заткнись, а? — душевно попросил Киодо. — И что Клара в тебе нашла? Нытик нытиком. — Но-но-но, — возразил Атанас. — Жену попрошу не трогать. Но, к счастью, он все-таки заткнулся и продолжил лететь, то и дело обреченно вздыхая. Это действовало на нервы не хуже его стенаний, но не давало Киодо повода на него еще раз наорать. Саша же предпочла не вмешиваться, рассудив, что ей еще рановато на товарища огрызаться. Не вписалась она еще в полной мере в команду „красных“. — Ладно, народ, вижу, сегодня что-то все не в духе, — сказал Атанас. — Я тогда поставлю пока истребитель на автопилот и покемарю маленько, только вы меня Шолохову не выдавайте. — Да спи уже, — буркнул Киодо. Саша же только обрадовалась. Значит, автопилот не возбраняется, а с ним можно делать, что хочешь. Вбей нужные координаты — и хоть танго пляши, если места хватит. Оставалось только разобраться с эфиром, а там можно и с Пафнутием поболтать. Атанас был прав — лететь куда-то без всякой цели, чтобы мотыляться туда-обратно, оказалось скучным делом. Весь мандраж испарился, стоило вылететь в космос. Она задала программу автопилоту и откинулась на спинку кресла. С эфиром никаких проблем тоже не оказалось — Саша просто выключила микрофон. Теперь из ее истребителя не издавалось ни звука, когда как в ее наушниках блаженно сопел задремавший Атанас, да что-то едва слышно напевал себе под нос Киодо. Карман, словно почуявший безопасную обстановку, зашевелился. — Хозяйка? — его голос в таком состоянии напоминал громкий комариный писк. — Вылезай. Мохнатая фрикаделька выбралась наружу и устроилась на ее плече. „Сел на шею и ножки свесил“, — хмыкнула про себя Саша. Она слегка (чтобы ненароком не раздавить домового) кончиком пальца погладила Пафнутия по голове: — Ты видел космос когда-нибудь настолько близко? — Не-а, — помотал тот головой. — Я ж домовой. Мое дело – дом. Происходящее немного не укладывалось в этот постулат, произнесенный весьма безапелляционным тоном. — Как ты тогда вообще со мной полетел? — недоуменно нахмурилась Саша. — Получается, „Крылатый“ — твой дом. Домовой почесал в затылке. Обычно слегка раздражающий, в маленьком состоянии он выглядел мило. Саша снова погладила его по голове, и он довольно зажмурился, как кот. Еще чуть-чуть — и замурлыкает. — Так-то он был моим домом, это да… — признал он чуточку виновато. — Домовых-то, честно говоря, на „Крылатом“ — по одному на каждую палубу. Так что я там, ить, не самый главный. А туточки — раздолье. — Но как ты смог его покинуть? Домовой хитро улыбнулся — это было трудно разобрать на столь маленькой физиономии, но все же вполне возможно. — Дык обряд есть специальный, хозяйка. Вот возьмешься ты переезжать в новую хату, домового брать захочешь — намети мусору и с собой возьми. Я за ним следом. Саша попыталась вспомнить, как собирала мусор, но ничего такого в ее памяти не нашлось. Пафнутий же, заметив ее замешательство, торопливо объяснил: — Ну, самообслуживание ишшо никто не отменял! — Вот ты жук, — задумчиво сказала Саша. Пафнутий радостно закивал и вдруг, сорвавшись с места, прыгнул на панель управления и подбежал к стеклу: — Звездочки! Там звездочки сияют! Красотища! Там он и застыл — прилипнув к иллюминатору и высунув язык. Похоже, он нашел себе занятие по душе. Саша умиленно на него посмотрела — в таких случаях она была готова терпеть хоть десять Пафнутиев, требующих завтраки в постель и тырящих последние бутерброды. И, конечно, обожающих шоколад. Если раньше она воспринимала домового как забавную говорящую зверушку, то теперь это давно было в прошлом — как оказалось, с ним можно было поболтать, а еще Пафнутий был просто кладезем информации. И рассказывал о всяких мифических существах весьма увлекательно. Правда, всю его болтовню надо было делить на два — он оказался любителем везде понатыкать своего личного мнения, отчего иногда вполне безобидные персонажи превращались в монстров каких-то. А все потому, что когда-то кто-то у кого-то спички спер. Пока домовой увлеченно протирал носом стекло, а автопилот выполнял всю работу, Саша решила еще раз испытать себя. „На таком расстоянии ни один детектор магии не уловит, — рассудила она. — Да и можно ли считать это магией? Это словно просто… другое зрение“. Термин ей понравился. Пожалуй, только так и можно было назвать взгляд в другой мир, доселе незнакомый и неведомый, и от этого немного пугающий. Но в ком из нас не сидит немного Андрюшки? Какое-нибудь нечто, сумевшее его напугать, всегда подвергалось детальному изучению, а после развинчиванию\применению в своих целях (опять-таки, нужное подчеркнуть). Бояться, по его мнению, стоило только себя. Остальное можно было пережить. И часто, не отдавая себе отчета, Саша следовала правилам друга — а сейчас, вспомнив его, ощутила укол вины. После той утренней ссоры Андрюшка на горизонте не маячил, своим поведением не раздражал да и вообще на глаза не показывался. Даже сегодня утром он обязательно бы забежал и пожелал бы удачи. „Синие“ патрулировали ночью», — вспомнила Саша, и теперь точно почувствовала себя свиньей. Сама-то хороша! „Не зашел“, "не пожелал удачи"… Она вообще про него забыла. Хотя, с другой стороны, она и не знала про патрулирование… Но чувство брезгливости к самой себе никуда не ушло, еще до кучи и усилившись. Вслед за этим потянулось и остальное — пират, уже слегка призабытый, решил напомнить о себе. Совесть, похоже, решила отыграться сполна за все время, проведенное на „Химере“. Что с ним сталось? Пытали ли его? Или, как шутил Атанас, сдали на опыты? В памяти всплыло лицо Серпа — скуластое, нахальное. „Но он использовал меня“, — попыталась возразить Саша, и тут же больно ущипнула себя за руку. Он пытался спастись! Что бы делала она, попади в руки своих заклятых врагов? „Дерусь, когда припечет…“ — тоскливо вспомнила Саша. Инстинкт самосохранения — один из основных у человека. Какие бы способы использовала бы она сама, чтобы выбраться из клетки? — Я должна его навестить, — пробормотала Гордецкая себе под нос. Домовой никакого внимания на это не обратил. Как ни странно, после этого решения стало легче. „С Андрюшкой тоже помирюсь“, — подумала она, и совесть поумерила свой пыл. Сидя на месте, саму себя со свету сживешь, а так хотя бы какая-то цель появилась. Это успокаивало. А после успокаивания должно кое-что следовать. Глубоко вздохнув, Саша закрыла глаза и расслабилась. Пафнутий — настоящий, что-то бормочущий рядышком — прекрасно создавал необходимую атмосферу — атмосферу „сказочной реальности“. Других доказательств и не требовалось. И выставить себя кем-то не такой, какой ее привыкли видеть, перед домовым… Сколько времени он прожил в ее комнате, пока оставался невидимым? Страшно не то, что он увидит сейчас, а то, что уже видел. Вот это — реальный страх. Остальное — уже пустяки. Стоило сосредоточиться, и… Дотянуться до Киодо и Атанаса оказалось в разы легче, чем до кактуса. Возможно, потому что они оба были разумными существами. Возможно, потому что Саша уже видела, что Яр мог делать с людьми (Киодо человеком, конечно, не был, но разве это могло помешать?). Возможно, потому что взглянуть на них с другой точки зрения было легче из-за того, что Саша уже это делала. Могло быть сотни причин — но результат никуда бы от этого не делся. Она чувствовала… что? Этого Саша и сама понять не могла. Просто видела, что привычный мир изменился — не было больше деления на черное и металлическое, живое и неживое — потому что все вокруг было живым. Она чувствовала не только своих приятелей-пилотов, но и все остальное — всю жизнь, что окружала ее в этом безвоздушном пространстве. Неожиданно для себя сейчас она узнала в разы больше, чем когда ее пытался научить Яр, — а может, это было из-за того, что практика давалась ей лучше, чем теория. Описать эти ощущения словами она бы не смогла — риторика никогда не была ее сильной стороной. Все ее чувства обострились. Казалось, Саша слышала, как негромко что-то обсуждают аналитики на станции, как едва ощутимо передвигаются пальцы программистов, как глухо рокочет двигатель какой-то большой машины… Она слышала дыхание — размеренное и торопливое. И Вселенная, казалось, дышала вместе со всеми. А потом пришло чувство всеобъемлющей, переполняющей силы. Сила была в ее теле, бурлила в крови, ощущалась в кончиках пальцев. Саша могла бы сейчас испепелить взглядом собственный истребитель — если бы захотела и — самое важное — если бы знала, как. Яр говорил, что в космосе они слабы? Или он врал, или… Что тогда можно было бы почувствовать на земле, под сенью деревьев или на берегу моря? Здесь есть только металл и разум, но и уже кажется, что можно перевернуть мир. Звезды, сияющие вдалеке, вдруг приблизились на расстояние руки — хоть в ладони собирай. И планета, медленно оборачивающаяся вокруг своей оси где-то позади… Саша ее не чувствовала. На идеальной картине словно пятно мазутом поставили. Планета была, в этом сомневаться было трудно, но вот от нее не было ни „звука“ — словно и нет ее вовсе. Саша чувствовала мириады звезд, находящиеся от нее за сотни световых лет, но Пайтау, до которой было десять минут лета, глухо молчала. Словно вокруг нее было звуконепроницаемое стекло. Саша обернулась и сквозь стекло колпака увидела, что планета никуда не делась — плывет в космосе зеленым шариком. С такого расстояния казалось, что Пайтау и „Химера“ одного размера. На карте планета тоже присутствовала. Почему тогда она не чувствуется? Еще одна загадка для еще одной ведьмы. Неопытной и недоумевающей ведьмы. — Тринадцатая! — ворвался в ее новый мир возбужденный голос. Саша жестом велела Пафнутию молчать и включила микрофон: — Да? — Ты там заснула? — поинтересовался уже веселый Атанас. Оставалось только догадываться, чем вызвано такое веселье. — Нам уже возвращаться пора! Ага, вот и разгадка. Саша недоуменно кинула взгляд на бортовые часы — отцовские здесь не годились, по ним можно было узнать только земное время — и изумилась. Это можно было принять за шутку — цифры явно показывали пять часов. Но если бы от Атанаса еще и можно было бы ждать такого розыгрыша, то от совершенной техники — навряд ли. Неужели она и вправду заснула? Нет, Пафнутий бы обязательно ее разбудил. Домовой, кстати, все еще прыгал возле стекла, разглядывая теперь „Химеру“. — Да, кажется, я немного задремала, — медленно ответила Саша. — Ничего же не произошло? — Пусто, как в моем желудке, — печально ответил Атанас. — Это у Лема вечно еда в кабине. Давайте скорее уже вернемся, жрать охота. Ответом ему был долгий вздох Киодо. Саша молча согласилась — есть вдруг нестерпимо захотелось и ей. Она развернула истребитель в сторону станции и помчалась ей навстречу, мимоходом отметив, что вся команда слетается к „Химере“. Как же она упустила время? Настолько отдалась новым ощущением, что не заметила, как быстро меняются цифры на часах? И все же, несмотря на эти новые странности, она бы отдала половину своей пратикантской зарплаты за то, чтобы снова это почувствовать. *** В ее любимой кафешке никого из знакомых не оказалось. И, как ни странно, не увидев друзей, Саша почувствовала нелепое облегчение. Вести себя по-прежнему она бы точно не смогла. Слова нелепого то ли знакомца, то ли незнакомца никак не желали выходить из головы. А сидеть и чувствовать себя доморощенным Шерлоком Холмсом ей вовсе не хотелось. Особенно тошно было от той мысли, что кто-то из друзей может ее предать. Но стоило ли верить „механику“, и имени своего не назвавшему? Саша ненавидела сомнения. Она любила действовать и мыслить жестко, прямо, быстро делать выбор —, а здесь выбирать было не из чего. То есть, выбор, конечно, был, но вот последствия обоих вариантов как-то не устраивали. Либо гадать, кто из друзей может заявить: „Сашка, я знаю, кто ты, и я тебя сожгу“, либо не верить механику и получить — как вариант — то же развитие событий. Или не получить ничего. Последнее, конечно, было бы самым лучшим развитием событий, но, как уже было не раз доказано чужим и своим опытом, самый лучший вариант событий судьба обычно оставляет на десерт. Только не факт, что понятие „самый лучший“ для судьбы и ее жертвы одинаков. Кто-то, может, любит фисташковое мороженое, кто-то ненавидит. Саша ненавидела. И не сомневалась, что судьба в качестве пресловутого десерта преподнесет именно его. Пока робот возился с ее заказом, она невидяще уставилась в пустоту. Пустота, правда, скоро заполнилась каким-то гигантским мужчиной, но, заметив, как пялится на него какая-то незнакомая девушка за соседним столиком, он занервничал и пересел. Не всякий выдержал бы такой взгляд — разделочно-изучающий, как у задумавшегося маньяка. Саша и не подозревала, как выглядит со стороны — гораздо важнее для нее была сейчас загадка, поставленная „механиком“. Предположим, она все-таки решила ему поверить. С чем может быть связано предательство? Саша запустила пальцы в волосы. „С тем, что я ведьма, конечно же“, — ответила она мысленно на свой же вопрос. С ведьминской точки зрения враг у нее только один — загадочный Орден, похоже, глубоко пустившим свои корни на этой станции. Тогда, получается, навредить ей можно, просто слив ему информацию. А если, по словам „механика“, кто-то знает о ее истинной сущности, то именно это неведомый недруг и может сделать. Навряд ли вчерашний гость приходил, чтобы предупредить ее о подкинутых кнопках на стуле. Значит, один из ее друзей — сообщник Ордена. Друзей у нее пятеро. Яра (поколебавшись, Саша все-таки включила его в этот список) можно с легкой душой отбросить — он скорее на ежа сядет, чем свяжется с Орденом. К тому же, ему с этого и выгоды никакой, один убыток. Как ни странно, именно ему теперь можно было целиком и полностью доверять — сказали бы это Саше в начале года, она бы послала доброхота подлечиться на Касуре. Как все-таки ироничен мир. Следующим на ум ей пришел Тим. Здесь загадок было больше — можно было начать с того, что его поведение на „Химере“ как-то странно изменилось. Любитель поесть, он стал уделять еде гораздо меньше внимания. „И что? — фыркнула мысленно Саша. — Таким макаром можно полнаселения Земли в предатели записать. Диеты никто не отменял“. Представив себе полнаселения Земли в качестве недругов (все злые, с ножами и вилками и худые от недоедания), она содрогнулась и поспешно потрясла головой. Так и самой до Касуры недалеко. И все-таки что-то в поведении Тима не давало ей покоя. Может, он стал немного дерганым? Каким-то… нервным? Саша бы тоже нервничала, если бы собиралась кого-то предать. Тим редко стал выходить из комнаты, прекратил предлагать друзьям нажраться вместе. „Ну да, это, конечно, показатель“, — с иронией подумала Гордецкая. А вот вчерашние события еще как походили на показатель. Может, Саша еще и не до конца разобралась со своими новыми способностями-проблемами и не всегда могла отличить, где творится что-то сверхъестественное, а где — обычное совпадение, но тот „удар током“ явно не походил на последнее. Что-то внутри нее запротестовало, стоило ей взглянуть Тиму в лицо. Вот только лицо было самым обычным, и ничего злодейско-коварного заметить там было нельзя. Но упускать это… предчувствие? .. из виду не стоило. На что это было похоже — сигнал об опасности? Предупреждение? Ведьминская трясучка? Ей стало тошно. Выбирать, чему верить — каким-то странным знакам или своему сердцу — было самой дурацкой вещью, которую она когда-либо делала. Представить Тима в роли злодея было невозможно. Игра в последнее время была излишне нервной, но это можно было списать на ее ссору с Витом. То же самое относилось и к нему. Саша давно подозревала, что между ними есть что-то большее, чем дружба, но ни Вит, ни Игритт не давали ей повода для подтверждения. До этого времени. Согласие Инглинг пойти на свидание (а как еще это можно назвать?) с Дереком больше походило на коварную женскую месть — Вит ни слова не проронил за тем роковым обедом. Так что эта парочка хоть и страдала дурошлепством, но никак на предателей не тянула. Оставался еще Андрюшка. Вот кого даже при самом сильном желании Саша не смогла бы никогда заподозрить. Андрюшка… Андрюшка всегда был просто Андрюшкой. Верным другом детства и юности, лоботрясом, гением розыгрышей и каверз, вдохновляющимся от только ему известных причин человеком. Он не мог быть предателем — никакая сила воображения не помогла бы Саше представить его в этой роли. Это выглядело бы точно так же, как вообразить Игру идиоткой, а Тима — вегетарианцем. Если бы Копытов и узнал, что она ведьма, он не стал бы скрытничать и потребовал бы доказательств. А потом пищал бы от восторга. Но уж точно не помчался бы в Орден с пеной у рта сдавать подругу — если он вообще бы об Ордене знал. „Надо с ним помириться“, — с тоской решила Саша. Из всех перечисленных самые большие подозрения вызывал только Тим. И это было больнее сломанных костей. Чтобы вычислить предателя (если он вообще существовал), Саша могла довериться только к одному человеку. …Андрюшка открыл сразу — явно дрых без задних ног, вон, волосы какие всклокоченные. Беззастенчиво зевнул, прищурился: — Что тебе надобно, старче? От него явно веяло холодом, но не таким, как вчера. Сашу это немного приободрило. Она нахально ввалилась в его комнату, дождалась, пока дверь снова затвердеет, и бухнула прямо с порога: — Копытов, я ведьма.