Дом Психической Нестабильности

Эйгон касается его ключицы и ведет своим языком вверх по шее Эймонда до самого уха, задевая сережку в виде змеи, а после со смехом отстраняется. — Просто подумал, что это будет забавно. — Сделай одолжение и не думай больше. Никогда. Эймонд поправляет черную (идеально выглаженную) рубашку, с отвращением трогает кожу в месте, где остался влажный след; чувствует себя так, словно это он сделал что-то неправильное. Как обычно. Парень избавляется от ощущения стыда за себя (и свои желания) только сублимируя их в примитивную, но хорошо изученную агрессию. Начинает злиться с новой силой, грубо берет собеседника (соненавистника) за воротник кофты, рискуя, во-первых, растянуть эту дорогущую тряпку, во-вторых, не рассчитать силу последующего удара и прикончить Эйгона прямо в грязном туалете заправки, и, в-третьих, расстроить их мать, которая еще не отошла от предыдущих похорон. Третий пункт его отрезвляет. В итоге Эймонд всего лишь толкает брата, но и легкого толчка достаточно, чтобы тот потерял равновесие и оказался на полу. К машине они идут молча. Проблема ведь не в наркотиках. До порошков был алкоголь, Эйгон начал пить с тринадцати или того раньше, и он пьяный трахал все, чему не повезет оказаться у него на пути. Эймонд помнит, как пятнадцатилетний Эйгон изнасиловал горничную не многим его старше, и с каким трудом мать потом от нее откупилась. Дешевле было бы вызвать проститутку, но добровольный секс и активное согласие слишком сложны для понимания Эйгона. Кажется, что любить такого морального урода невозможно, но вся семья несет на себе этот крест. Мать видит, кем он стал. Но еще она видит своего первенца, видит маленького мальчика, который, по ее мнению, не выживет в одиночку, и потому продолжает быть на его стороне. Из любви или из чувства вины, что позволила сыну вырасти таким. Хотел бы Эймонд не испытывать к нему ничего, кроме раздражения, но увы. Увы. Эйгон испорченный, поверхностный, зависимый, наглый и слабый, но они все еще братья. И Эймонд не может его оставить, не может позволить ему передознуться, потому что семья — единственное, что имеет для Эймонда смысл. Не вся, конечно, Рейнира для него чужачка, как и ее дети, и им он шлет свои наихудшие пожелания, но не Эйгону. Если Эйгон умрет, то только по воле самого Эймонда, а не по нелепой случайности. Двухэтажная квартира в глубине спального района в старом, но все же красивом доме с лепниной на фасаде. Эйгон думает, что это полная скука, ненужная конспирация. С машиной, как у его брата (и этой чертовой повязкой на глазу), сложно не привлекать внимания. Он мог бы выбрать любую другую квартиру, гораздо пафоснее и роскошнее, что-то, достойное их семейства. У Эйгона, например, была квартира в новом доме, который он полностью выкупил, и пафоса было хоть отбавляй, но это, блять, в прошлом. Жилище быстро превратилась в притон, поэтому мать заставила его переехать обратно, а после и вовсе упекла в клинику. Одну из многих. Он постепенно начинает приходить в себя, и это ощущение ему совершенно не нравится. Эймонд смыл все радостно-чудесное в унитаз заправки, вот отстой. Вместо веселья — отхода и молчаливое осуждение. И почему люди считают своим долгом ненавидеть и презирать Эйгона, если он прекрасно справляется с этим самостоятельно?.. Он хуевый, родился хуевым, а вырос еще хуже, он снюхал и пропил свое человеческое, его существование пустое, у него внутри ебаная пустота, он совершил столько всего мерзкого и по-настоящему ужасного, что уже потерял смысл этих слов. Он живет быстрыми удовольствиями и быстрыми страданиями, и, раз кайфа сегодня не намечается, остается только сделать себе больно. Пока Эйгон воюет со своими шнурками в коридоре, Эймонд находит ему сменную одежду, пахнущую гелем для стирки, а не сигаретами и той заправкой. Он заставляет брата переодеться и ведет его в ванную, чтобы смыть остатки крови и грязь со светлой кожи. — Может еще наберешь мне ванну и потрешь спинку? — Обойдешься. Эймонд проводит мокрыми пальцами по его лицу. Эйгон чувствует себя как в реабилитационном центре. Снова. Его жизнь — порочный круг, ("уроборос", — часто повторяет сестра), Эйгон считает себя жалким и бессильным, и в какой-то степени упивается этим. Он утыкается головой в грудь брата, на него накатывает странная мажущая усталость. Эймонд хочет отпихнуть его, но Эйгон сцепляет руки за чужой спиной. Получаются почти объятья. — Спасибо. Эйгон знает: брат ненавидит его, но недостаточно сильно. Ненавидит его за детство и издевки, за равнодушие и мамины слезы, за то, что дед усадил именно его, Эйгона, во главе компании, хотя Эймонд превосходит его в тысячу раз. И все же, этой ненависти недостаточно. Они всегда жили в разных комнатах, у них были разные няни и даже разные школы, но именно к Эйгону маленький Эймонд приходил ночью, когда ему становилось страшно от скрипа половиц или шороха в том углу, куда не падает свет настольной лампы. Он не говорил об этом маме, думал, что этим заставит ее переживать, не говорил Хелейне, потому что хотел быть для нее защитником, а не испуганным мальчишкой. И, что удивительно, Эйгон пускал его в свою кровать, хоть и перетягивал на себя огромное одеяло, а на утро высмеивал его за трусость, но из ночи в ночь ситуация повторялась. А теперь Эймонду приходится возвращать долг. — Тебе обязательно было ложиться именно в моей спальне? В зале есть диван. Как раз для непрошенных гостей. — Да, обязательно. Эймонд вновь борется с желанием врезать брату, чтобы хоть немного снизить градус самодовольства. У него, очевидно, проблемы с контролем гнева, но в случае с Эйгоном гнев оправдан. Эйгон использовал его, высмеивал его, предавал его, делал с ним вещи, которые не произнести даже мысленно. Но когда он оказывается так пугающе рядом, такой пугающе уязвимый, Эймонд цепенеет. Эймонд избегает близости, в том числе и физической, боится всего, что способно сделать его слабее, поэтому сам уходит спать в зал. Расстилает свежее постельное белье, но понимает, что не сможет сейчас уснуть, садится на край дивана и начинает расплетать волосы. Эйгон что-то кричит из соседней комнаты. — Ну что еще? — Телефон звонит, придурок. Эймонд быстрым шагом идет к нему, заранее зная, кто звонит. — Привет, мам. — Привет, милый. Он сейчас с тобой? В трубке обеспокоенный голос и непонятный шум на фоне. Эйгон подходит к брату со спины, чтобы подслушать разговор, и недовольно морщит нос, когда слышит сухое "он". — У меня, вообще-то, есть имя. — Как ты понимаешь, да, Его Величество сейчас со мной. Отравляет мне жизнь, ничего нового. — Проследи за ним, пожалуйста. Дедушка хочет видеть его завтра в главном офисе, — мать тяжело вздыхает, — трезвым. — Хорошо, я завезу его в районе обеда. Не переживай. — Возможно, там будет Деймон. Я прошу, игнорируйте его. Не надо устраивать драму у всех на виду. Эймонду становится тревожно и даже жарко только от упоминания дяди. Последний раз они виделись буквально у гроба, то есть у Деймона не было возможности лично высказать все, что он думает об оспоренном завещании и выборе Эйгона в качестве наследника. Завтрашний день обещает быть интересным. — Да, без проблем. "Проблемы точно будут."