Дом Психической Нестабильности

В голове Эймонда постоянно проигрываются одни и те же сценки, одно и то же блядское слайдшоу, обрастающее с годами новыми кровавыми деталями. Он почти наяву чувствует, как ломает хребет Люка, слышит, как позвонки издают характерный щелчок и видит тонкую струйку крови, стекающую из уголка рта. Испуг в карих глазах застывает, вместе с этим каменеет все щуплое тельце. Отмщение. Он бы жалел лишь о том, что не заставил гаденыша помучиться еще немного. Следом его настиг бы страх. Страх, что он поставил свою месть выше безопастности семьи, страх, что он потерял контроль и позволил ярости завладеть собой целиком, страх перед решеткой и казнью (в этом штате она до сих пор не отменена) на электрическом стуле, страх прожить жизнь, но никогда не почувствовать себя зрелым. Эймонд все еще подросток в угловатом и до нелепого длинном теле, Эймонд до сих пор бережно хранит свои детские обиды и помнит каждое унижение. Люцерис опозорил его, искалечил его, а еще чертов Люк получал больше любви и заботы от Визериса, чем Эймонд, Эйгон и Хелейна вместе взятые. На месте страха были бы чувство справедливости и эйфория.  Может, живи они в другом столетии, он бы вызвал племянника на дуэль и покончил бы с этой возней. Или же устроил жестокую расправу, был бы эдаким свирепым воином, который не прощает обид. Но Люцерис Таргариен живет и здравствует, его будто бы и не заботит собственное сомнительное происхождение, не раздражает жизнь в тени более известного и харизматичного брата-мирового спортсмена. И это убивает Эймонда, он бы все отдал, чтобы раз и навсегда отмыться от своей грязи и не ненавидеть свое (второе) место в семье, а Люку это досталось просто так. Он даже не хороший человек, он маленький говнюк и был таковым с самого начала. И только мысль о том, как легко может сломаться чужой хребет, успокаивают Эймонда.  

Мне никто не нравится больше, чем ты, это правда!

Я бы прополз милю в пустыне со змеями только ради тебя!

Оу, я — животное, дай мне трамадол и подай сок!

Ты — убежище, ты — мой колодец желаний, мой голубоглазый малыш!

Отто выполняет свою угрозу и запирает их обоих. Сегодня один из тех дней, когда Эймонд торчит в юрфирме, и Эйгон до вечера изнывает от скуки в стенах дома; одним из его не многочисленных развлечений оказываются разговоры с Колем и даже с Хелейной. Когда Эймонда нет рядом, задирать сестру становится совершенно неинтересно, поэтому Эйгон просто приходит к ней ради бестолковой болтовни. — Что важнее: справедливость или милосердие? — Хелейна чуть наклоняет голову в бок. — Что первое, что второе… чушь. Кому нахрен нужна справедливость? Если бы справедливость вдруг восторжествовала, то я бы первый от нее огреб. А милосердие… — Эйгон задумывается, — звучит как оправдание для неудачников. Я бы выбрал месть. — И кому ты мстишь? — Мертвому папаше, — уголки губ дергаются вверх, — пусть его обожаемая Рейнира и его любимый брат останутся ни с чем. Ни крупицы наследия.  — Но от этого ты не станешь любимее и счастливее. — Зато они станут беднее. Если дедушка провернет свою схему, то они останутся ни с чем. Хелейна задумчиво переводит взгляд в сторону окна, а Эйгон задумчиво курит в это окно, когда возвращается Эймонд с лицом мрачнее обычного. Парень быстро тушит сигарету и вылетает из комнаты под все тот же задумчивый взор сестры. Она по-любому знает. Она знает.  — Привет, — Эйгон изображает, что не бежал вниз по лестнице секунду назад. — Мама дома?  — Не, сегодня же четверг. Она вернется только завтра.  — Давай выпьем? — Эйгон с удивлением обнаруживает, что Эймонд не забыл их разговор в день покушения.  — Ага, супер, только мы оба не выездные из этого дома, а здесь типа ебучий сухой закон.  — Я знаю, где у матери запас вина, — Эймонд понижает голос, — так мы выпьем? — То есть все это время ты знал, где бухло?  Этот вопрос Эймонд игнорирует. Они тихо проскальзывают в подвал, и Эйгон корит себя, что сам не додумался порыться здесь получше.  — Закрой дверь.  Эйгон послушно дергает ручку и они погружаются в темноту до момента тихого щелчка. Тусклый подвальный свет освещает заставленный всякой чушью коридор. Эймонд ныряет вглубь, к старому шкафу из темного дерева, который стоял в спальне отца, когда он был женат на Эйме Аррен. Он открывает створку и изнутри на них смотрят куча пыльных фотоальбомов и менее пыльные бутылки. — Как ты нашел это? — Не спрашивай. Давай пить. — А мне нравится твой настрой.

Раньше мне нравилось пить, чтобы вдохновляться,

Но ты так красив, ты — мой новый поставщик!

Раньше мне нравилось курить, чтобы избавиться от всех мыслей,

Но я нашел кайф в другом!

Мир — это проклятие, он убьет тебя, если ты ему позволишь!

Я знаю, есть таблетки, которые помогут тебе забыть об этом.

Они хранятся в бутылочках и называются лекарством,

Но мне не нужны колеса!

За неимением бокалов и при отсутствии желания за ними идти они начинают пить из горла. Эйгон включает музыку с динамика телефона, а брат морщится то ли от крепости, то ли от его музыкального вкуса. От скуки он берет один из альбомов из шкафа, а там старые фото. Молодой папа, какие-то родственники, имена которых Эйгон не помнит, папина мертвая жена, Деймон, снова она, а маленький сверток, кажется, Рейнира. — Положи на место, — Эймонда раздражает видеть эти лица даже краем глаза.  На самом деле, он давно перелистал эти альбомы, ничего интересного, кроме факта, что альбомов с их фото просто не существует. Не существует тонны детских фото; в отличие от жизни Рейниры, их жизни Визерис не документировал. — Почему? Я, может, хочу понять, в какой момент наша сестра стала такой сукой?  — Мама заметит отпечатки твоих потных ладоней на пыльной обложке.  — Не потные у меня ладошки, — Эйгон хватает Эймонда за руку в доказательство своих слов, — чувствуешь? Голос из динамика продолжает что-то петь на фоне.

Ты видишь кого-то, кроме меня?

Малыш, брось!

Я затянусь тем, что у тебя есть, что бы это ни было,

Может, сделаю две затяжки, может, и три.

Оу, ты необыкновенный, я чувствую себя так, будто я — костяшка домино, я падаю на колени!

Я — болезнь, а ты — моя галактика, мое сладостное облегчение!