Лицензия на убийство

      Небольшой домик, сложенный как раз для двух персон, находился совсем недалеко от станции Вестерханинге, рядом с другими такими же крошечными домами, вокруг которых то и дело появлялись велосипедисты, дети на роликовых коньках или просто люди, по одиночке либо парой. Некоторые из них несли тяжелые сумки из магазинов, а кто-то тащил чемодан к станции. «Все они куда-то спешат», — думал Тино, глядя на счастливые лица людей. Подобная суета была ему незнакома и непонятна. Все люди по природе своей — жертвы. А жертвы никогда не смогут избежать уготованного судьбой. Смерть настигнет где угодно. Из-за угла с ножом. Толкнет в мир иной автомобилем. Или просто спустит курок. И вы не в праве выбрать свою участь — и она никого не выбирает. Всего лишь слепой расчет. Убьете вы себя сами, или это сделает кто-то другой — и здесь вас ждет загадка. А эти люди спешат, радуются жизни и не всегда знают, что будут они делать вечером прожитого дня. Цель. У Тино были цели, хрупкие детские мечты. Но где они теперь? Тино рано вырос, быстро влившись в полную жестокости и обмана взрослую жизнь. Маленькие крылья для полета были сломаны, и малыш упал на землю, больно и резко. К чему тогда они, эти цели и амбиции? Кому-то они перейдут дорогу. И мы снова приходим к началу рассуждений — все люди есть жертвы. И финн, конечно, тоже. И Анника. И ни в чём не виновные, как оказалось, Бервальд и Питер. Почему он увязался за ними? Защитить от того, что неминуемо? Наверняка уже найден будущий убийца, и он уже идет по следу. Но понять, от кого скрываться и защищаться, будет поздно. Тино это знал, но упорно, до конца верил, что все кончится благополучно.       Людей в округе было, в общем-то, немного, и не во всех домах горел свет, и не везде на террасах сидели мужчины в компании бутылки пива. Бервальда с Питером встретили дружественными кивками. Их тут все знали, а вот фигура финна, как и полагалось, вызывала подозрения. Но тому было откровенно до лампочки, он думал совсем о другом, и за калиткой эти думы его оставили ненадолго.       Двухэтажный белый дом с синей черепицей на крыше приветствовал их лёгким шумом шелестящих деревьев в саду, давно не видевших своих хозяев. Подул свежий ветерок уходящего вечера. Над городом медленно нависала ночь. Исчезали теплые оттенки неба, накрываясь синей тканью с прорехами в виде звёзд. Редкий ездок освещал на мгновение дорогу фарами, или прохожий шуршал кроссовками по асфальту. Последние крики детей затихали. Хотя ничто чужое не должно было проникать за невысокий забор, как говорится, мой дом — моя крепость. Хоть финну и было неудобно здесь находиться (скорее, он относился ко всему мероприятию и обстановке с недоверием), но он чувствовал, что отныне это — его родной дом. Даже не тот, который скрывался на улицах Стокгольма, и не тот, откуда приехал финн и где начинали разбиваться его первые грезы. «Я жил здесь всегда. Но приехал только что. Забавно, не правда ли?» — скажет после финн, прикусывая горьковатый кончик сигареты.       — Завтра поработаем в саду, — обратился Бервальд к Питеру, и тот, закивав, первее всех достиг крыльца и нетерпеливо начал дергать ручку двери. Сад. Финн встал посреди тропинки и огляделся. Рядом с детскими качелями, как стражи в темноте, стояли деревья с густой кроной. По периметру забора темнели кустарники, клумбы, а где-то за углом и даже, скорее всего, позади дома, разбивался сад, который застенчиво тряс листочками от каждого порыва ветерка. Пахло жасмином и еще чем-то душистым.       Тино вошел в открытый проем и прикрыл дверь; она, динькнув стеклянным вкраплением, встала на свое место. Слева от хорошо обставленной, но тесной прихожей, находилась кухня, совмещенная со столовой. Надо сказать, что довольно просторные, с большущими окнами, светлые и чистые, словно за ними кто-то ухаживал во время отсутствия хозяев. Один из хозяев, Питер, уже шерудил в холодильнике, несмотря на полное отсутствие света и электричества во всем доме.       — Сейчас включу освещение, воду и газ. Холодильник пуст, Питер. Завтра сходим за продуктами, — безапелляционно сказал швед, сняв пальто и устремляясь в глубь гостиной или лестницы — черт в темноте разберет.       — Я хочу есть! — крикнул ему вслед ребенок, недовольно надув губы.       — Тебе же сказали, завтра все купим, — ответил ему финн, снимая толстовку. Питер стал красным, показал язык явно обнаглевшему гостю и отвернулся. На что Тино выдал что-то вроде смешка и повесил свою одежку возле бервальдской. Над головой пролился свет. Все электроприборы зашумели.       — У меня с собой есть булочки и печенье. Хотите? — Тино встал с чемоданом возле стола, Бервальд же задернул шторы.       — Предлагаешь?       — Ну да. — Тино замолчал, почувствовав смущение. Швед стоял напротив него и медленно оглядывал фигуру финна. Под сердцем внезапно стало горячо, и в ушах забился пульс. Тино часто задышал, когда этот тяжёлый взгляд скользнул по его лицу и глазам.       — Как вас зовут? — услышал он сквозь сердцебиение и ответил тут же, без раздумий, но, прикусив язык после, подумал: «Какой же я болван. Что опять со мной было? Опять галлюцинации?» — нетерпеливо вопрошал себя Тино, вытаскивая из чемодана на стол вкусности миссис Роуз, на что Питер издал восторженный визг и полез на кухонную лавочку за стол.       — Руки мыл? — ухнул бас Бервальда, и ребенок не стал с ним спорить, выскочив в коридор. Финн присел напротив телевизора и подтянул к себе чемодан. Швед стоял к нему спиной, готовя чай. Между ними завязался маленький разговор.       — Вы из Финляндии, — на вопрос это совсем не было похоже, нет, Бервальд именно утверждал. Так что финн не нашёл ничего в пользу того, чтобы увернуться от ответа:       — Да. — Странный ответ, вы согласны?       — Вы хорошо говорите по-шведски. Знаете ещё языки?       — Как вы поняли, что я финн? — поинтересовался Тино и успел ответить на поставленный вопрос. — Знаю. Английский, могу читать по-норвежски, понимаю датский, чуть-чуть владею русским…       — Вы извинились по-фински. Хм. Вы много стран посетили со своей музыкой?       — Немного, — нахмурился финн, и больше ничего не сказал, надеясь на своего собеседника. Тот, в свою очередь, тоже надеялся на то, что финн поддержит сей незатейливый разговор, и таким образом, когда Питер вернулся на кухню, оба мужчины сидели в тишине.       Беседа возобновилась, когда содержимое чайника оказалось в чашках, а трое сели за стол: Тино напротив Бервальда, и Питер между ними. Три булочки незамедлительно отправились в рот мальчику. Тогда его отчим, отпив чаю, проговорил, не сводя глаз с соседа напротив:       — Питер тоже умеет играть на музыкальном инструменте. Точнее, учится… на фортепьяно.       — Хм. Я тоже учился. И пел немного, — признался Тино, немного подумав.       — В детском хоре?       — Да, — очень тихо произнес финн, утыкаясь в свою чашку с чаем, не в силах снова продолжить начатый диалог. Опять картинки из прошлого затуманили ему взор. Он вспомнил свое самое первое выступление, когда у него подгибались со страху коленки, а сердце стучало где-то на уровне горла. Но не это мешало ему петь, нет. Тогда он был очень застенчивым ребенком…       «Какого черта я должен подчиняться всем этим наваждениям?» — огрызнулся про себя Тино, отогнав от себя неугодные ему мысли и теперь полностью возвратившись в реальность. Покосившись в сторону, финн обнаружил Питера корчащим рожицы, и не кому-кому, а именно гостю. Когда же мальчишка понял, что его разоблачили, он схватил с уже почти опустевшей миски булочку и спрятал свое покрасневшее личико в большой, если не огромной, кружке. Бервальд же просматривал очень знакомую Тино газету.       — Курс акций упал на 1,6%, — возвестил мужчина, за все время чаепития даже не притронувшись к угощениям, а его чашка была ещё полна чая.       Тино, сказать по честности, не нашёл что ответить шведу, да и не сразу понял, к чему он клонит, поэтому буркнул только:       — Здорово.

***

      Звёзды прекрасны. Почему только Тино никогда раньше их не замечал? А всего лишь нужно было поднять голову, что он и сделал, лёжа на одном из шезлонгов возле террасы дома. Было очень тихо: ни прохожих, ни велосипедов, ни машин, их заменил собой шум листвы и шелест травы. Где-то позади горел светильник, возле которого тучей вились мотыльки. В вытянутой руке тлела оранжевым огоньком сигарета.       К сожалению, в доме было слишком мало места для всех троих, и поэтому Тино предложил вполне оптимальный для него вариант спального места — на кухне или здесь, возле террасы. Странно, почему возле своего дома в Стокгольме не было так же уютно, как здесь? Вестимо, что, расположись бы финн на шезлонге рядом с домом поздно ночью, чтобы сладко вздремнуть, утром бы он непременно обнаружил сотни глазеющих соседей, и это его очень раздражало. Какого черта они вмешиваются в его жизнь? А здесь их, людей, было мало, как уже знает наш читатель, и не были они такими любопытными до чужого. Да и пахло тут как-то… по-особенному.       Вот Бервальд принёс Тино подушку и плед, ещё раз спросив, дабы удостовериться еще раз, действительно ли его гость хочет спать здесь. На что финн ответил утвердительным кивком и, удобно расположившись на своем новом спальном месте, потушил сигарету, пожелал шведу спокойной ночи и задремал.       Кажется, что вчера был такой насыщенный день. А, нет, погодите — Тино даже привстал — все произошло сегодня. Сегодня с масштабным треском сорвалось убийство, заказчик получил по шее и был послан куда подальше, но пригрозил, что так просто не отстанет от Бервальда с Питером, и по каким-то причинам Тино внял этому предупреждению и устремился за этими двумя, не сразу даже поняв, зачем, собственно, он это делает. С какой скоростью была стёрта разница между 9 утра и настоящим моментом, даже сами события проматывались в голове как на кассетной плёнке, бесшумно и быстро. Пару раз эта «запись» прерывалась: Тино тонул в своем прошлом, но каждый раз он мужественно вылезал на поверхность. Он дал себе слово, что больше не позволит себе подобной слабости. Кругом опасность. Любая секунда, любое место могут нести её в себе, и из-за минутной задержки Тино всё может кончиться плачевно. И для Питера, и для… Тино. В груди нарастала тяжесть, сон как рукой сняло. Одну сигарету извлекли из пачки и немедленно закурили.       Финн прекрасно понимал, что Питер крепко привязан к своему отчиму. Но не знал ничего насчет обратных отношений, стоило ли ему верить своему опыту в этом плане, ведь Тино не знал, что было нормальным для отцовской любви, и как она должна проявляться. Если перед исполнением заказа Тино подумал, что Бервальд на потенциальную жертву никак не может себя рекомендовать, то в этом плане все было также ясно как день — никаким педофилом он не был и быть не мог. Впервые это слово Тино услышал от психолога, когда тот неосторожно обмолвился им, назвав так отчима маленького пациента. Тогда Тино узнал, как называются такие люди, как отчим, и что те, как казалось, ласковые прикосновения и поглаживания вне закона и преступны. И тогда же, наконец, он был как извлечен из оцепенения, вокруг него удалили вакуум и впустили звуки, запахи, людей, их глаза были добрыми и заботливыми. Но все вернулось не сразу. Совсем не сразу. К новому было очень тяжело привыкать. А после шока — уж тем более. Исчезла сестра. Смена обстановки…       — Опять, — сказал Тино, вернувшись на террасу из далекой больницы, бросил в пепельницу третью сигарету, и все мысли, как по команде, замолчали. Не стоит так много думать. Спокойнее. Без лишних эмоций. Они никогда никому не нужны. И самому обладателю тоже. Они только мешают, всегда, всем, даже спать не дают. Изо всех сил финн сосредоточился на сне, но и тут он встретил препятствие. Почему швед так его осматривал? Он что-то подозревает? В любом случае, Тино этот взгляд не нравился. Или нет…       «К черту всё! Я спать хочу!»       В итоге, он смог заснуть лишь спустя пару часов после последней гневной мысли.

***

      — Это как в кино, — пробасил Бервальд за завтраком, выслушав рассказ Тино о его утренних похождениях к бабушке. Вернулся тот, естественно, не без трофеев — три мешка с продуктами были как нельзя кстати. Они были разгружены тут же, в прихожей, и отправлены прямым рейсом на кухню. Правда, Питер то и дело хлюпал носом, что больше не будет тех вкусных и сладких булочек миссис Роуз.       — Это как в кино, — повторил швед, добавив в свою чашку вторую ложку сахара. — Шпионы думают, что их не видят, хотя конспирация у них никакая.       — Они везде за тобой так следят? — поинтересовался Тино, по-хозяйски вертясь возле плиты. Даже не глядя на собеседника, он чувствовал на своей спине тяжесть бервальдского взгляда. Вот бы ещё раз взглянуть ему в глаза, разглядеть их синеву…       — Думаю, что да. — Бервальд отпил немного кофе, помолчал и добавил:        — Они знают о моей жизни то, чего не знаю даже я сам.       — Плохо быть знаменитым, — искренне посочувствовал Тино, вступая в неравную схватку со сердито скворчащей яичницей.       — Знаменитым? — в свою очередь искренне недоумевал Бервальд и даже затянулся грубым кашлем. — Меня знают только те, кто должен знать. Их не так много.       — А этим-то что от тебя надо?       Тино никогда не думал, что поддержать беседу так просто. Ответы рождались сразу и мгновенно, как птица, слетали с языка. Возможно, всему виной был человек, с которым финн так непринужденно болтал. Интересно, ощущал ли он тоже самое?       — Чужая жизнь всегда будет пользоваться большим спросом. Особенно у простых людей. Естественно, что нужно среднее звено, которое связывает одних с другими.       «Ты чертовски прав, Бервальд», — подумал Тино, а вслух сказал:       — Ты привлекаешь много внимания к себе своими собраниями.       — Ты так думаешь?       — А ты уверен, что людям нужно то, что ты говорил им?       — Тебе это было нужно?       — Хм… Да.       — Значит, были люди, согласные с тобой.       На стол легла большая плоская тарелка с яичницей, разделенной на три порции. Вскоре ей компанию составили ветчина и кувшин свежевыжатого сока.       — Питер! — удивительным было бы, если бы ребёнок не отозвался и не пришёл на этот зов отчима, так что Питер явился на кухню и залез на стул без промедления.       — Я всегда полагал, что сколько людей, столько и мнений. — Говоря по честности, не было у него и этой мысли, не было у него и времени, и желания на подобные раздумья. Но, коли уж мысль родилась, ей нужно дать свободу.       — Не совсем так. Сколько людей, столько и причин держаться положительной или отрицательной позиции.       — Кое-кто вообще ничего не держится, — пробурчал ребёнок, протыкая вилкой кусок ветчины.       — Кое-кто ночью смотрит телевизор на кухне вместо того, чтобы спать, — осадил его финн, припомнив, как где-то в середине ночи он проснулся и увидел в окне, что кое-кому не спится.       — Ты снова нашёл пульт? Давай его сюда, — строго потребовал Оксеншерна. Питер, всё еще краснея и косясь в сторону финна, показал пальцем на лежащий предмет возле микроволновки. Бервальд кивнул и приступил к своему завтраку.       — Сейчас пойдем в сад, — проговорил он голосом, не допускавшим возражений. Питер затянулся соком, и по его лицу было видно, что он сейчас задумывает если не план глобального унижения сдавшего его финна, то очередную пакость уж точно.       После завтрака все трое устремились в сад за домиком. Тино показал на уже знакомых шведу двоих молодых людей, сладко дремавших под осенним утренним солнышком на лавочке за забором. Бервальд понимающе кивнул, тихо подошёл к спящим и тем самым голосом, с которого стоит, безусловно, начинать каждое свое утро, произнес, чётко разделяя слова:       — Я прошу прощения. Доброе утро, — вежливо добавил швед, когда один скандинав с тёмной шапочкой на голове, как и следовало ожидать, приоткрыл глаз. Вслед за этим по сонному переулку пролетел восторженный вскрик датчанина (хотя радоваться, в общем-то, было нечему):       — О-о, доброе-доброе! Только тише, — вдруг зашипел Хенрик, — Кетиль ещё спит…       — Уже нет, — промычал норвежец, поднимая голову с плеча друга.       — Я так понимаю, вы за мной пришли? — продолжал Бервальд, в то время, как Тино стоял неподалеку и курил, ожидая, как любезно будут посланы двое не в меру любопытных журналистов.       — О, и этот с тобой тоже! — Хенрик приподнялся в удивлении, глазея на финна. Тому это, конечно, не понравилось (ему вполне хватало тщательного бервальдского изучения), и он, нахмурившись, перевёл взор на шведа. Датчанин в свою очередь проследил глазами за взглядом финна и тут будто бы сжался. Тино понял почему и усмехнулся.       Норвежец за всё время не принял в этой маленькой комедии никакой роли, ибо он успел избежать гнева Бервальда раньше, чем его неловкий друг. Он встал, не поворачиваясь к дому лицом, с наслаждением потянулся, достал фотоаппарат и проверил его на предмет плёнки.       — Тут недалеко есть роща. Там красивая природа, — заслышав последнее слово, Кетиль оживился и прислушался. — Тут ничего интересного вас не ждёт.       — Хенрик, — позвал парнишка, глянув из-за плеча на растерявшегося датчанина. За этим зовом последовала просьба (просьба ли, если учитывать её крайне настойчивый характер?) Кетиля пройтись с ним туда и сделать несколько фотографий.       — Как людей фоткать, так у тебя плёнка кончается. А как деревья пощёлкать и прочую лабуду — так сколько угодно… — неуверенно проворчал Хенрик, вставая с лавочки и стряхивая по-осеннему яркие листья с колен. Видел бы он, каким выражением лица одарил его Кетиль, так с удовольствием бы приварился к этой самой лавочке, чтобы никакие упрямые норвежцы не покушались на его свободу движений и личное пространство. Но увы, даже при всём желании доспать здесь, Хенрик последовал за Кетилем, что-то ворча про себя. Пройдя мимо последнего домика на этой улице, он достал блокнот и сделал какие-то записи, то и дело поглядывая на матросскую спину, маячившую перед ним.       «Куда ты идёшь, туда и я пойду. Где останешься — там и я останусь». Хенрик прикусил карандаш, задумавшись над смыслом написанного, пока не встретился нос к носу со столбом, чего вообще и следовало ожидать от такого разини.       — Разиня, — услышал незадачливый датчанин норвежца над собой. — Я свернул. Иди за мной.       — Ты как всегда краток и немногословен.       — Я не ты, чтобы уметь писать длинные простыни текста и раздувать из мухи слона.       — Это моя работа, между прочим, — обиделся Хенрик, склонившись над асфальтом в поисках блокнота. Если кто-нибудь найдёт его и прочитает эту глупую надпись…       — Две минуты назад ты не пошёл за мной и чуть не разбил себе нос. — Кетиль протянул перед самым лицом злосчастный блокнот. Датчанин вырвал его из норвежских рук и пошёл вперёд, не оглядываясь. Но он снова был вынужден остановиться — из-за пения своего пустого желудка.       — Я в магазин. Есть хочу, — бросил он, направляясь к маленькому зданию с соответствующей вывеской.       — С алкоголем не переборщи. Нам ещё обратно ехать надо, — Кетиль прислонился к забору и, достав свой фотоаппарат, погладил прикрепленный к нему пушистый брелок в виде тролля и принялся за изучение сделанных ранее фотографий.       Тем временем, наши трое основных персонажей сосредоточились на задней части двора, посреди яблонь и слив, чьи ветви были утяжелены огромным количеством плодов. Швед с Тино вынесли несколько вёдер с водой, Питер же притащил садовые инструменты. Из его кармана смешно топорщился водяной пистолет, не иначе как для очередной шалости.       Оставив своё грозное оружие возле металлической бочки, куда сливали всю воду из вёдер, малыш отвлекся на просьбу отчима прополоть траву в клумбах, так что исполнение коварного плана отодвинулось на неизвестный срок. Бервальд был занят удобрением всяких-разных кустов, растений и деревьев, а Тино ходил вдоль и поперек сада со здоровенной лейкой в руках.       Солнце поднималось всё выше, пока не достигло точки полудня. Швед отошёл в дом за перекусом и напитками, а Тино, весь взмокший, но неимоверно довольный, покуривал возле почти опустевшей бочки. Питер надулся, стоя с ведёрком ледяной воды, обдумывая, как бы стащить свой пистолет прямо из-под носа гостя. За одной сигаретой уже выкуривалась вторая, а финн и в ус не дул, что над его душой стоит мстительный мальчишка и ждёт своего часа. Зато он заметил пластиковую игрушку и, взяв её, осмотрел, после чего он наполнил её водой и снова оглядел. И прямо в эту же минуту он оказался облит холодной водой, а Питер показывал ему язык, прячась за углом. Поёжившись, финн убрал окурок.       — Нападать на вооруженного человека — это плохая примета, — громко сказал он, последовав за беглецом. Искать нашкодившего мальчика долго не пришлось, так как он полагал, что густой куст сирени спрячет его от финна, и когда же на него полились струйки воды непонятно откуда, Питер взвизгнул и выскочил из своего убежища, и опять же попал под прицел меткого Тино. Когда ребёнок успел скрыться за террасой, он был весь мокрый, а водный пистолет финна нуждался в заправке.       — Классная у меня пушка? — улыбнулся Тино вышедшему с подносом шведу, и тот ответил слабым подобием улыбки. Из-за его ног Питер показал Тино кулачок и тут же бросился вглубь дома.       — Переоденьтесь в одежду потеплее, — сказал он, уходя за угол. Финн кивнул и пошёл на кухню, где стоял его чемодан. Порывшись немного в своих вещах, Тино извлек свой старый, не по размеру большой свитер. На пол легла знакомая фотоплёнка.       Теплый свитер и прохладный вечер. Вещи, созданные друг для друга. Не имеющие ничего общего, но, тем не менее, привыкшие забирать друг у друга самое дорогое. Но что может предложить вечер? Он холоден. И пуст. Разве что душу умирающего дня. Который не принес ничего нового. Снова. Тино жил, или, вернее сказать, доживал здесь уже вторую неделю. Извёл не меньше пяти пачек сигарет. Опустошил несчётное количество бутылок с алкоголем. Кто же знал, что такое радужное начало жизни здесь постепенно рухнет чуть ли не в самые тартарары. А все почему? Это пристальное внимание. Этот вечный взгляд синих глаз. Как дно колодца, в который падаешь и рискуешь сломать себе шею. Отражение себя и своих мыслей терялись где-то на самом дне этого темного водоворота. И так каждый день, каждый раз, когда встречаешься с ним взглядами. А бывало это на дню не меньше ста раз, уж точно. Ещё эти ночные посиделки вместе возле террасы и разговоры «ни о чем». Ну, как сказать ни о чем. Сказать можно многое, так и не сказав ничего.

POV Тино

      Эта горечь выворачивает меня наизнанку. Хочется бежать, но некуда. Куда ни спрячься, куда не залезь — везде она. В моей коже, в моих жилах, в моей голове. Она пожирает меня глазами изнутри. Тоска. Белая, как форма врачей, как стены палат, как свет ультрафиолетовых ламп. Красная, как венозная кровь. Но не чёрная. Чёрная дыра у меня только там, где должно быть сердце. Эта паскуда только и ждёт, когда я ему всё скажу. Смотрит. Ему нужна правда. Тебе нужен не я, тебе нужно моё чертово нутро, в котором нет, ничего нет, абсолютно, сплошная чёрная дыра. Белое с красным. Неужели ты не видишь? Смотришь, но не видишь этого? А впрочем, ты смотришь, но не видишь. Зачем тебе это надо? А ведь всё одно — смотрит. Ищет что-то внутри меня. Что тебе нужно? Нет у меня ничего, нет, ещё раз говорю. Меня не в чем подозревать. Оставь меня в покое, наконец!       Вот фото. Ты замер на нем. Глаза всё так же пристально глядят на меня. Но ты не дёргаешься, и я могу смотреть на тебя, сколько моей душе угодно, не боясь того чувства внизу живота, когда там будто всё замерзает. Единственная моя отрада, чёрт подери. Я не узнаю себя. Я просто боюсь самого же себя. Все старые пленки сгорели в огне, превратились в пепел. Почему так нельзя сделать с памятью? Почему я так изменился? Тот чертов заказ. Из-за него я впервые увидел тебя. Я тебя ненавижу. Потому что ты стал мне нужен. Бесконечно. До кончиков нервов. Из-за тебя я каждую ночь просыпаюсь в параноическом бреду, вижу за окнами тени, «зайчики» проезжающих машин и думаю — вот она, опасность. Сжимаю под подушкой пистолет. Засыпаю под утро, и то со страхом. За тебя и Питера. Скажи, ты этого тоже не видишь?       Я боюсь смотреть тебе в глаза. Мне было дано задание убить тебя, тем, кто не знает тебя так, как теперь знаю тебя я. Я мог пристрелить тебя и Питера собственными руками. И так никогда не увидеть этот дом. Ты живёшь под одной крышей с убийцей, и даже этого не видишь, не знаешь, не догадываешься. А я хочу тебя защитить, но сам не знаю, когда и кто сделает этот стремительный, смертоносный шаг. Я всюду хожу за вами, чтобы успеть заслонить вас собой — в худшем случае, убить эту мразь — в лучшем. Впрочем, я ни на что и ни на кого рассчитывать не хочу, даже на себя.       Только сейчас я предпочел уединение на кухне. Я всё еще сжимаю пистолет, совершенно забыв о конспирации. Плевать. Я не могу это больше выносить.       На улице уже зажглись последние фонари. В комнате Бервальда, на втором этаже, работает телевизор, значит, есть вероятность, что он не спит. Тино, выплюнув докуренную донельзя сигарету в пепельницу, поднялся и уже хотел подойти к дверям, как услышал шаги по лестнице. «Он еще и мысли мои читает,» — пронеслось в голове Тино, и он прислушался. Скрип отразился от стекол, от зеркал, он окружил Тино, который так и замер в ожидании, сжав в руке свой «Яти-Матик» и немного сгорбившись в мучительном выжидании. Вот его силуэт в темноте. А вот он входит на кухню, фонарный свет освещает его красивое, мужественное лицо. Его взгляд тут же падает на Тино.       Одна секунда. Две. Минута. Какие угодно наименования времени здесь не важны, ведь оно тогда как остановилось. Швед никогда не видел финна таким, в такой позе. Когда же он увидел оружие в его руках — вот тогда он испугался. Финн в будущем готов был поклясться, что он был именно напуган. Не в самом популярном смысле этого слова. Его лицо не вытянулось в театрально-выверенной мине, а глаза не расширились. Но, я не сообщала вам, что швед был королем мимики? Тонкой, едва заметной. Но такой яркой и запоминающейся.       Тино даже не мог и предположить, что он отреагирует так. Что всё пойдет не по его сценарию признания. Слова камнем застряли, так и не достигнув голосовых связок, глаза оставались на уровне бервальдских. Было страшно, но финн уже ничего не боялся. В его правилах доводить всё до конца.       — Только не делай этого, — удивительно тихим, словно чужим голосом, попросил Бервальд и сделал шаг вперёд. «Назад, блять, назад, а не вперёд! Ты должен убегать от меня, как от убийцы, а ты идёшь мне навстречу!» — кричал про себя Тино, но, почувствовав, что швед стоит уже не в двух метрах от него, а почти рядом с ним, замолчал и ждал. Что ты теперь скажешь? Теперь ты, наконец, всё увидел?       — Не стреляй в себя. Не надо никого убивать. — Откуда он вынимал эти слова? Они очень больно бьют, прямо по самому живому. Финн не успел подняться, как оказался чем-то сжат. Тёплым. Мягким. Спустя секунды две он понял, что находится в объятиях. Его. Этот взгляд стал ближе, как никогда, и запах одеколона тоже. Рядом, под ухом, билось чужое сердце. Которое когда-то могло замереть навеки. По вине финна.       Как глупо и самонадеянно. Бервальду и в голову не могло прийти, что Тино в чем-то виноват. Он волновался за него с самого начала. Может быть, он даже видел, в каком состоянии ходил его друг, но не мог ничего сказать, не знал слов поддержки. Они были одновременно такими чужими друг другу, но в тот миг сблизились, преодолели это молчание. Финн послушно замер в чужих руках. Он давно уже не знал, не видел, не ощущал ласки. И тогда это был тот самый шанс испытать её снова.       Увы, но Тино смог рассказать Бервальду самое главное с некоторым опозданием, а именно спустя пару дней, когда случилось то, чего финн больше всего боялся и ждал.