Глава 9. Привидение
13 августа 2015 г., 10:42
Как и следовало ожидать, мы с Хенриком даже после разговора тет-а-тет не смогли найти общий язык. Мои слова, по-видимому, плохо убедили его (что тоже вполне ожидаемо, с моим-то ораторским искусством, похороненным на дне тартара), а меня не очень успокаивали его слова, что та часть бумаг всего лишь профессиональная подделка. Но нотариально никаких заверений на документах я не наблюдал, помимо исландских печатей, которые наверняка были взяты откуда угодно, но не из соответствующих органов.
А вообще, никто из нас не хотел в тюрьму, и только поэтому мы оба установили своего рода железный занавес, препятствующий нашим отношениям, несмотря на предложение вести расследование сообща. С его стороны фальшивка уже была ценным ресурсом для рассуждений. Бедный папенька Кари — даже на небесах ему почивать спокойно не дают, всё переваривают его бурную молодость и трагичную смерть. Это ещё ладно, но в каких целях он хранит пакт об усыновлении Кетилем Кари — для меня все это остаётся загадкой.
А я? Ну, что я… У меня чешутся руки, потому что никогда не было так спокойно, и частыми гостями в нашем доме были лишь птицы на кухонном подоконнике, которые норовили стянуть вкусную крошку у готовящего Кетиля. Кстати о нем. Если уж и произошли какие-то существенные изменения, то только в его характере и поведении. Он стал каким-то… вдохновлённым, что ли, более расслабленным, и стал чаще улыбаться. Однако все попытки Хенрика подкатить к нему терпели оглушительной силы фиаско, поскольку норвежец не обращал на него ровно никакого внимания, а больше времени проводил с сестрёнкой или где-то по делам в городе. Почему-то мне даже жаль его. Возможно, потому, что я сам оказался в подобной ситуации с Бервальдом.
У меня началась ломка. Я могу часами беспрестанно гладить свою огнестрельную красавицу, но не находить ей практического применения. Она покрывалась пылью, равно как и мои навыки — они требовали свободы. Разобрать, смазать, прочистить, протереть, заменить, собрать — это уже ритуал, подобный сну, еде и потребности к развлечениям. Ну и что, что она мажет на три дюйма с расстояния десяти ярдов? . А так, чтобы занять себя, я размышлял, и размышлял много, но думал лишь об одном. Как? Как он понял, как он дошёл, как он вынюхал? . Где я дал слабину, где я себя выдал? И почему он? Возможно, меня вычислил швед, ведь, как ни крути, с ним я провёл сравнительно больше времени, чем с Хенриком, а в минуты опьянения я мог бредить не хуже самого бесноватого шизофреника. А потом он мог поделиться этим с датчанином. Дурья башка. Просто дурак. Нет, не Бервальд. Я. Но что-то мне подсказывает, что где-то я ошибся, и просто наговариваю почём зря.
Однажды Бервальд всё же заговорил со мной, и подошёл он к этому довольно оригинально. А именно: застал меня в ванной комнате за бритьём заросшей физиономии. Проходу он мне не дал, только с условием, что я пойду за ним в комнату и мы кое-что обсудим.
— Да не вопрос. Дай мне только закончить, — пообещал я, всем сердцем предчувствуя что-то особенное. Ну, одно лишь то, что он сам ко мне подошёл и завязал разговор, было причиной снегопада где-то в Африке. До меня дошёл сквозняк из приоткрытых окон на кухне, к тому же я стоял босиком на полу, и потому сквозь моё тело прошла волна озноба, будто меня захлестнуло зеленоватой волной. Сполоснув лицо прохладной водой и поёжившись, я ступил на порог и выглянул из дверного проёма. С этого угла открывался практически полный обзор на гостиную, где, закутавшись в плед, сидел Бервальд. Пока я не спеша подступал к нему, он не сменил своей выжидающе-напряжённой позы и не оторвал взгляда от стены, на которой плясали «зайчики» морозного солнца.
Я, не церемонясь, присоседился к нему и закинул ногу на ногу, окликнул его по имени, но тот не среагировал, продолжая наблюдать, как блики перемещаются по стене на пол. Он что, издевается? . Я уже собрался встать, дав ему понять, что так и не начавшаяся беседа закончена, как он обхватил моё туловище руками и обнял.
В сердце кольнуло. Должно быть, это лучик любви проник в предсердие метко, как игла, но мягко, как прикосновение к лепестку. Ранка облилась кровью, всё во мне забурлило, как химическая реакция. Моё детство — заброшенная кладовая из страхов, предрассудков и боли — осталось позади. Та ласка и доброта, которой мне прежде так не хватало, возвратилась сейчас ко мне в куда большем объёме, она свалились на меня как огромное облако света, душило, манило, уводило далеко отсюда. Но я всё ещё оставался в той же гостиной, с Бервальдом и его глазами. В них морскую гладь согревало солнце, и его лучи отражались на сетчатке моих глаз.
— Так это был ты? — Не слыша себя из-за гула в ушах, вопросил я, и в ожидании сжал рукава его рубашки. Какой глупый вопрос, разве это сейчас было важно?.. Однако тот просто кивнул и придвинулся ближе. Он всё понимает. Под пледом рядом с ним было так хорошо и безопасно, что не хотелось даже верить, что совсем недавно нас преследовала какая-то полоумная шайка головорезов, которая хотела убить его. А что и я когда-то чуть не спустил курок — и подавно.
— Я скучаю по Питеру, — попытался я смягчить нарушенную неосторожным вопросом атмосферу. — Я правда скучаю.
— С ним няня. И дом под охраной. Мы можем скоро вернуться домой.
— Это опасно. Вдруг они именно этого и ждут, когда мы высунем нос из норы? Мы не должны лишний раз высовываться, неужели ты не понимаешь? И потом. Зачем ты рассказал Хенрику про свои догадки?
— Он сам попросил меня рассказать о своих наблюдениях. Догадался он, а не я.
— И что ты ему рассказал? Для чего ему это было? — Господи, да что за тупые вопросы я леплю на вскружённую голову?! Я сам прекрасно знал ответы, но что, если я не спрошу Бервальда, и он почувствует себя обделенным? Ну и околесица… Все равно он ответить мне ничего не успел, потому что в замочной скважине повернулся ключ, и в коридор ввалились облепленные снегом Кетиль и его вторая половинка. Я встал и потянул за собой шведа, не сразу сообразив, в какой щекотливой ситуации оказались мы с ним вдвоем. Те поглядели на нас, посмеялись и принялись сбивать друг с друга снег, больше времени заняла мадам со своей толстой и, по-видимому, тяжёлой шубой.
— А где… Хенрик? Он с тобой разве утром не уходил? — припомнил я. Тот в ответ только что-то пробурчал, помог даме сердца избавиться от шубы и за ручку проводил её на кухню. Когда я мельком взглянул ей в спину, меня снова окатила ледяная волна, и я сел с головокружением обратно. Заказ. Ребёнок. Поезд. Дом. Ужин… Нет-нет, не так. Где-то между временными пунктами 'поезд' и 'дом' я видел эту белобрысую макушку. Глаза. Мне нужны её глаза. И я, точно проклятый, крутился с этой идеей-фикс возле кухни, где сидела сладкая парочка. Какого хрена я лезу в чужую жизнь, если сам не могу разобраться со своими желаниями? .
— Ты ведёшь себя странно. Что-то случилось? — поинтересовался Кетиль, когда я раз в пятый зашел на кухню под предлогом головной боли и взял воду с таблетками. Девушка только дёрнула согнутой ножкой и сделала отрешённый вид, подперев подбородок ладонями. Я увидел, что хотел. Какое облегчение. Или проклятье?
— Нет, просто у меня сильно болит голова. Пойду, пожалуй, просплюсь, — вежливо улыбнулся я, а оказавшись в своей комнате на чердаке, со всей силы ударил кулаком по стене и обозвал себя олухом. Сколько на свете блондинок, не всем им быть моей сестрой. Но ведь это почти единственное, что я помню о её внешности. Наивный, беспросветный дурак, мешающий строить личную жизнь другим людям и влезающий им в душу. Ну хотя бы выдумка с мигренью была не такой уж и выдумкой. Таблетки начали действовать, когда я опустил тяжелую голову на матрас и мгновенно отрубился.
***
Я не сразу понял, что стало причиной для моего внезапного пробуждения. С трудом разлепляя веки, я таращился по сторонам и не скоро приметил у дверей бледную фигурку девочки. Она пристально смотрела на меня, сжав пальчиками дверной косяк. На ней была пижама — значит, она уже собиралась спать или проснулась посреди ночи. Я как можно мягче заговорил с нею, потягивая суставы: — Тебе давно пора спать, Кари. Час поздний. И здесь холодно, ты простудишься. Но та только отняла одну руку от косяка, и я различил по сжатому кулачку, что она что-то там прячет. Мои доводы она оставила без внимания, как и шанс на личное пространство: ни спрашивая разрешения, ни поздоровавшись, она вошла в продутую сквозняками комнату и остановилась возле моей постели, всё так же гипнотизируя меня. Почему-то я подначил её: — Ну-ну, что ты там скрываешь? Ты же за этим ко мне пришла, чтобы что-то показать? Я оказался прав: на распростёртых ладонях она протянула мне какой-то тёмный маленький предмет, похожий по форме на камушек. Но свет из окошка меня не обманул, и перед собой я видел пластиковую безделушку, похожую на тамагочи. Я усмехнулся, но тут мигнул красный огонёк, и мне стало не до шуток. Я осторожно двумя пальцами приподнял вещицу и весь похолодел: это был «жучок». И мигал индикатор зарядки. Аккумулятор вот-вот разрядится. — Где… где ты его нашла? — выковыривая из спинки жучка батарейку, я расслышал тонкий голосок: — У окна в гостиной. С западной стороны. — Как давно ты его там нашла? — я ожидал услышать, что неделю назад, и именно такой ответ получил я у Кари. Та ещё добавила: — Вы тогда ночью с дядей Хенриком сидели на кухне и разговаривали. Мне хотелось пить, но я заметила огонёк под шторой. Не оставалось сомнений, что устройство было подкинуто значительно раньше. Я проводил Кари до её комнаты и уложил в кроватку. Затем я спустился на первый этаж и к своей превеликой радости обнаружил на полу полоску света, тянущуюся из щели между стеной и неприкрытой дверью. Хенрик, что ли, вернулся, и теперь отсиживается на кухне? Но, чуть расширив зазор и заглянув туда, я понял, что ошибся: Кетиль сидел за столом и что-то писал на листе бумаги. Возле лежал ещё и скомканный мусор. Я тактично кашлянул и привлёк к себе тем самым внимание норвежца; тот, не отрываясь от своего дела, бросил: — Она тебе уже сказала про это? — Да, это прослушивающее устройство. Было. — Я выбросил ненужную батарейку, а «жучок» сунул в карман. — Полагаю, что это было в тот момент, когда окно распахнулось из-за сильного ветра. Но это, мне кажется, маловероятно. Чтобы открыть окно на засове, нужно ещё прибегнуть к человеческой силе. — Я с самого начала был против этой задумки. — Перо ручки застыло над недописанным словом, а я молча ждал пояснений, не понимая, к чему он клонит. — А Хенрик говорил; «Да брось ты, зато какая статья получится!». Знаешь, никакая статья не стоит безопасности моей семьи и близких. Зря я поддался его уговорам и согласился на эту авантюру. В глубине души я знал, чем это кончится. Я ни в коем случае не виню вас. Я дал вам приют, но, думаю, с этого момента нужно расставить все точки над i. — Кетиль выпрямился и со сталью в глазах глянул на меня, и я понял, что сопротивляться было бесполезно: оставалось только дослушать. — Я скоро женюсь. И нам вшестером будет немного тесно в этом крохотном домишке, не так ли? — А… — начал я, но тут же замолк под тяжёлым кетилевским взглядом. — Так вот. Полагаю, вы с Бервальдом сможете уединиться у него. Преследования закончились, и опасность миновала. Вы можете спокойно возвращаться домой. — А Хенрик? А Кари? — Я сел напротив него и сложил руки. — Кари будет жить с нами. Kjæreste min* не против удочерить её. — А ты спрашивал об этом Кари? Как она на это смотрит? Он замолчал и вернулся к письму. Написав пару слов, он снова поднял лицо и откинулся на спинку стула, сунул кончик ручки себе в зубы. — Я задал тебе вопрос, Кетиль. Что думает по поводу женитьбы Кари? — Она ещё ничего не знает об этом. — То есть ты планируешь создать семью, и скрываешь это от близкого человека? Пусть даже такой малютки? — Она ещё ребёнок. И я делаю всё, чтобы защитить её и сделать счастливой. А чтобы сделать счастливой, я должен сделать две вещи: проводить вас за дверь и жениться. — Тебе не кажется, что ты ведёшь себя чуточку… эгоистично? Эти бесконечные «я должен», «я обязан», «я хочу», «я», «я», «я» … Кари — не собачка, а человек, хотя и маленький, и ты должен уважать её интересы тоже! Что, если будущая родственница ей не понравится? И она будет несчастлива? Зато ты будешь доволен, верно? — Не лезь в чужую семью. Это раз. Во-вторых… — Дверь в прихожей сотряслась от диких ударов, и мы оба смекнули: Хенрик вернулся. — Я не завидую Хенрику, — сказал я ему, прежде чем уйти. — Спокойной ночи. Тот кивнул, а я боком убрался восвояси, по пути учуяв в воздухе крепкие нотки алкоголя. Они исходили из прихожей, и мне не составило труда догадаться, что Хенрик накатил себе грамм не триста, не пятьсот, а во много раз больше. Я не стал ждать начала представления и смотался наверх.***
Собственно, представление началось еще с порога. Хенрик, непослушными руками стянув с себя куртку и швырнув ее на фикус, пробрался в кухонное помещение, стараясь делать это тихо, чтобы не спугнуть увлекшегося писаниной Кетиля. Но сейчас он был изящен, как картошка, и шум стоял такой, что, если бы на небе кто-то жил, он бы немедленно сошёл вниз и дал учинителю шума втык. Но Кетиль был терпелив, даже после таких заявлений в свой адрес, сделанных финном, и поэтому не придал особого внимания тому, что датчанин приземлился на стул резко и с душой стукнул по столу кулаком. — Сегодня в полиции была вечеринка с алкоголем? — съязвил он, отложив удачный в кои-веки экземпляр в сторону. — Какой полиции? Я там не был! — Хенрик замахал руками. — Они мне не помогли ничем, и тебе не советую… — Я обращусь, если господин подшофе напротив меня не соизволит умыться и пройти спать, чтобы завтра быть готовым к отъезду. Я женюсь, и ты здесь явно лишний. — Последние слова он сказал, уже стоя у тумбы с чашкой чая, спиной к ночному гостю. — А я ждал. А я ждал этого, когда ты мне скажешь! — вскочил Хенрик, не смея двигаться дальше из-за путающихся ног. Он активно жестикулировал, его лицо горело огнём, а речь была хоть и грамотная, как подобало журналисту, но очень не к месту и чересчур экспрессивная. Это покоробило Кетиля, но виду он не подал. Его сковал безотчётный страх; он знал своего коллегу как буйного и сильного человека, а алкоголь ещё к тому же делал Хенрика непредсказуемым. На всякий случай он придвинулся к телефону, но, почувствовав, что тот уже стоит за его спиной, дёрнулся и прислушался к потоку речи: — Они доберутся до тебя, Кетиль! Они убьют тебя и заберут малышку! Тогда ты вспомнишь мои слова, но будет поздно! Ты неблагодарная, эгоцентричная свинья, Кетиль! — надрывался пьяный вдрызг Хенрик, тряся увесистыми кулаками. — Пошел. Вон, — выдерживая долгие паузы между словами, сквозь зубы прошипел Кетиль. Он поставил чашку на стол и как робот медленно повернулся корпусом тела. — Заставь меня уйти, — развязно пропел Хенрик, улыбаясь и смеясь прямо норвежцу в глаза. Тот, недолго думая, потянулся к телефонному аппарату. Вдруг датчанин рванул с места и, сжав его руки подобно тискам, силой повернул к себе ещё ничего не понимающего Кетиля. Хозяин дома сопротивлялся не с такой силой, пока не почувствовал что-то плотное во рту и противный привкус алкоголя. Тогда он замычал громко и с надрывом, отчаянно пытаясь освободить онемевшие конечности. Оттолкнув его, пьяница наконец-то освободил его и отступил на шаг назад, поправляя измятый галстук. — Это мой прощальный привет, Кетиль. Запомни этот вкус. Вкус горечи и беспросветной тоски. Я сделал всё, чтобы уберечь тебя и Кари, а теперь ты гадаешь, как назовёшь вашего первенца и выставляешь меня на улицу, — мотнул он неуклюже головой в сторону стола с записками. Кетиль залился краской по уши, практически полностью уничтоженный словами и произошедшим только что. Падение с небес на землю было очень болезненным, а тот, кто мог смягчить удар, сейчас отвернулся от него, и вполне заслуженно. Кетиль это осознал и прикусил губу, пропитанную едким запахом пива. В прихожей динькнула дверь. Хенрик ушёл.***
Уход Хенрика сильно сказался на настроении и работоспособности Кетиля, но к моим упрёкам он прислушался, и что ни день, так пытался завязать разговор с сестрёнкой. Он хватался за неё, как цепляется спасшийся после шторма за уцелевший пласт досок. Но был пласт скользкий и ненадёжный, так и Кари увядала с каждым днём, как цветок, не получающий достаточного количества света и воды. Однажды, за вечерним ужином, Кетиль рассказал нам, что ему пора обратиться к психиатру, поскольку ему стали мерещиться духи. Я сначала посчитал это забавным, но тот говорил довольно убедительно, и был напуган даже тем, что он вообще это признал и поделился этим с нами. — Как только часы в гостиной отбивают час ночи, я вижу с кухни, как какое-то привидение спускается со ступенек и бредёт ко входной двери. Оно стоит немного и начинает дёргать ручку двери. Но я всегда запираю её на ночь, и ключ только у меня, — рассказал он, сжав волосы на висках. — Похоже, что я болен. И мне нельзя нести ответственность за малышку. Мне стало настолько жаль бедолагу и Кари, что я предложил ему свою посильную помощь: — Я буду сидеть с тобой на кухне, и мы посмотрим, кажется ли тебе, или в самом деле придётся вызывать священнослужителя, — пошутил я, но норвежец только передёрнулся и разнервничался пуще прежнего, и таким он оставался до самой полуночи, когда, почему-то на час раньше установленного времени, на лестнице появилась маленькая фигурка в белом одеянии. Всё как в бюджетных фильмах ужасов, но волосы дыбом всё-таки встали. Мы затаили дыхание продолжили наблюдения. Фигурка сошла вниз неуклюже, так, будто у привидения было головокружение, и вправду застыла у входной двери, ухватившись за ручку. Я сощурился и шепнул: — Да это ж Кари, Кетиль. Неужели ты свою сестру не узнал? И это действительно оказалась Кари. И, судя по всему, находилась в состоянии лунатизма. — Но почему? — повторял я, пока он осторожно отводил девочку обратно в её комнату. Вернувшись, он так и не удосужился объяснить мне ситуацию, а, наверное, он сам был в непонятках и шоке. Я отпустил его спать, но ночью сам глаз так и не сомкнул. Я слышал звуки набираемого сообщения и догадывался, что он пишет либо своей девушке, либо Хенрику. Почему я так решил?.. А, ладно. На следующее утро всё прояснилось: бедняжка так сильно тоскует по дому, что подсознание начало играть с ней такую хитрую штуку. То, что Кетиль запирал на ночь дверь, было поистине спасением, и девочке неимоверно повезло, что она не попала в какую-то историю во время ночной прогулки. И Кетиль взаправду сообщил обо всем Катерине — своей будущей супруге. И те приняли единогласное решение: выселить нас с Бервальдом, продать дом и уехать в Исландию. — А как же Хенрик? Вдруг он вернётся? — обеспокоился я внезапно: он, не ровен час, мог сдаться полиции и выдать меня. Но норвежец меня успокоил: — Позавчера днём, когда ты отходил с Бервальдом за покупками, ко мне в дом нагрянула полиция с обыском и конфисковала какие-то документы. Они спросили, знаю ли я Хенрика, но я сказал, что он мой сосед по комнате, и ничем более помочь не могу. Они поверили мне. Про тебя ни слова не сказали. Всё же я ошибался в нём. Однако радости мне эта новость не придала, но делать было нечего, и я пошёл с Бервальдом собирать чемоданы.
