Анна и Мария

– А ты можешь как медик сказать, что причиняет самую сильную боль? – Мария ловко открывает уже третью бутылку "Миллера", протягивает подруге, та отрицательно мотает головой, тянется за чаем. Анне, кажется, лететь куда-то. Мария не помнит, делает смачный глоток, запускает руку в пакет сухариков. — Что вот прям больнее всего? Ну, так и не скажешь, влияют и активность рецепторов, и высота болевого порога, и состояние нервной системы, и внешние факторы... – Мне когда эпиляцию делали, говорили дышать носом глубоко и часто, чтоб не так больно было, — нетерпеливо перебивает Мария. — Так вот, когда я уже поняла, что всё... Ну, что мы совсем расстались, его даже видели с бывшей, той рыжей, я рассказывала, — Анна кивнула, — мне больно стало... Резко и остро больно, даже голова, представляешь, закружилась. Я стала дышать носом глубоко и часто... – И что, помогло? – Неа, — Мария мотает головой, потом распрямляется и, задумчиво глядя куда-то мимо, драматично сложив руки, произносит: — И тогда я поняла, что никакая физическая боль не сравнится с болью души. Из открытого окна пахло весенним ночным холодом... Минуты полторы подруги молчали, потом Анна щёлкнула кнопкой электрического чайника и, улыбаясь, проговорила: – Да сразу видно, что ты копчик не ломала, иначе такой бред бы не несла. – Да ну тебя, — изящно махнула сухариком Мария, — ещё скажи – не рожала... – И скажу, — Анна туда-сюда гоняла погасшую кнопку чайника. — Ты не пробовала, кстати, нормальный чайник купить? – Вот от него бы я родила... — накручивая на палец русую прядь, мечтательно закатывая глаза, проговорила Мария. – Вот вообще не хочу детей, но от него бы... – Тьфу, дурная... Третью бутылку пива подряд пьёт и туда же... Родила бы она. Даже чайника нормального нет! – ворчливо пробубнила Анна. – В тумбочке есть обычный, и спички, возьми, а то у меня газ... – Я помню, — как-то обиженно гундосила Анна, потом покосилась на оставшуюся связку бутылок "Миллера" на холодильнике. — Ты, кстати, завтра на работу собираешься? – Неа, — с аппетитом хлебая пиво, отозвалась Мария. – Так у нас теперь дают отгулы по причине расставания с любовью? – с осторожностью поднося с спичку к гудящей конфорке, поинтересовалась Анна. – Давно пора, но нет... Я в районную сходила, сказала, что ночью температура была, дали пять дней честного отдыха. – А температура была? – радуясь, что удалось зажечь только конфорку, а не весь дом, переспросила Анна. – Ага, конечно! Пятьдесят на пятьдесят... – заливисто и хмельно рассмеялась Мария. – Бить тебя, баба, да некому... – О, я помню этот рассказ Чехова... Кстати, если речь зашла о литературе, то... – Нет, давай только не про стихи! – нервно дёрнула плечом Анна. – Ну почему? – Вот совсем сейчас не хочется про стихи... – Ну ладно, — Мария обиженно захрустела чипсами. Кухня снова наполнилась холодным молчанием, Анна сняла с плиты засвистевший чайник и, с доброй улыбкой глядя на насупившуюся с крошкой чипсов на носу Марию, произнесла: – А ты помнишь, как на литературе читали Маяковского и ты спросила, что, мол: «Владимир Владимирович попадёт в ад, как самоубийца?» – Ну да, а ты, перебивая препода: «Нет, конечно, он слишком талантливый, на небе же не дураки – понимают...» А я тогда предположила, что и Есенин тогда не в аду, а ты: «Нет, Есенин, скорее всего, в аду». И по сколько нам было? Время-то... Время, Ань. Вот я жила два года с парнем, родители перезнакомились, колечки, кружечки... Думала, вместе до гроба, и кто первый откинется – другого на небесах подождёт, а теперь... – Может, ещё помиритесь, — глядя, как заострились от горечи черты лица подруги, осторожно предположила Анна. – Да мы не ссорились, – уже сдавленно от сдерживаемых слов прошептала Мария, – просто всё прошло. Было и кончилось... Понимаешь? Я ему звонила, с днем рожденья поздравляла. Абсолютно чужой человек. Куда всё делось? Мария отвернулась, жмурясь, как от боли. Потом подскочила и ушла в ванную, включила воду во весь напор. За окном прогромыхал последний в этот поздний час трамвай. Серьёзная и спокойная, с гладкими чёрными волосами Анна и русоволосая, кудрявая, ветреная Мария – когда-то учились в одном классе, жили рядом, вместе мёрзли на остановках, залезали в переполненные маршрутки, неуклюже задевая рюкзаками сонных пассажиров. Выросли, но общаться не перестали, встречались, правда, нечасто, зато вели себя друг с другом как родственницы. Та ли самая женская дружба, которой не бывает? Через минут двадцать в ванной продолжала остервенело шуметь вода. Хлебнув успевшего остыть чаю, Анна нашарила тапки под стулом, прошла в глубь квартиры. Мария сидела в ванной, на коврике с дельфинами и некрасиво, молча плакала. Анна выключила воду и села рядом. – Ну ты и истеричка, — проговорила она, глядя на опухшее и покрасневшее лицо подруги. – Просто расставание пережить тяжело, — икая, отвечала та. – Как же ты перенесла мою смерть? – ковыряя дельфиний коврик, поинтересовалась Анна. – Просто... – То есть, как просто? – Очень просто, я просто не поверила и сейчас... – улыбаясь, несмотря на катившиеся из глаз потоки слез, – и сейчас не верю. – Ладно, уж лучше давай о стихах, — жмурясь, как от боли, прошептала Анна. Невесело думая, что уже скоро надо будет лететь куда-то... Утром Маша проснётся с больной головой и опухшими от слёз глазами, побежит на кухню и увидит, что обычный, со свистком, чайник из тумбы никто не доставал. На улице будет солнечно, холодно и пыльно...