Водоворот

Три года спустя, осень 2012 Звонок раздался октябрьским вечером. Еще не отсмеявшись после какой-то шутки, Эллен взяла трубку, и улыбка сползла с ее лица. – Эллен, это Сэм, – услышала она, – Винчестер. Мне нужен Дин, а я никак не могу до него дозвониться. Не знаешь, где он? – Знаю, – Эллен почувствовала, что внутри защемило, как бывает при плохом предчувствии, – сейчас позову. Положив трубку на стойку мембраной вниз, она крикнула в зал: – Эй, Дин, к телефону. В зале раздались одобрительные смешки и посыпались шуточки, сводившиеся к тому, что кому-то явно не терпится выпрыгнуть из трусов, раз уже в бар звонят. Отшучиваясь, Дин ловко лавировал между столиками, собрав на ходу несколько пустых бокалов, и наконец осторожно опустил тяжело нагруженный поднос, на котором громоздились кружки для пива и стаканы всех мастей и размеров, на стойку и поднял трубку. – Дин Винчестер, – бросил он. – О, Сэм, привет! Как дела? Как твои костюмы, не размножаются уже сами по себе? Как работа? – Дин, – голос Сэма выдавал напряжение в котором он находился. Вся шутливость мигом слетела с Дина, и он повернулся к бару спиной, прикрывая трубку. – Я слушаю, Сэмми, – хрипловато бросил он. – Дин, возможно, что найден убийца отца. *** Уже спустя час после разговора импала неслась прямиком на восток, распугивая припозднившихся фермеров и обгоняя трейлеры, недовольно гудевшие ей вслед. Дин беспокойно постукивал по рулю, бесконечно прокручивая в голове разговор с Сэмом. Процесс в Нью-Йорке. Появился какой-то свидетель убийства, который молчал целых шесть лет. Шесть гребаных лет убийца ходил по земле и жил себе припеваючи, а отец гнил в земле! Дин вдавил педаль газа почти до упора, заставив двигатель натужно взреветь, и выругался. В этот момент он ненавидел этого свидетеля почти так же сильно, как и убийцу. *** Сэм еще не спал, когда Дин постучал в дверь снятого братом номера в весьма приличной гостинице. Шагнув внутрь, Дин на секунду замер. Возле двери стоял шкаф, и в его зеркальной дверце он увидел себя, бледного, с обметанными, обкусанными губами и синяками вокруг провалившихся глаз. Сэм молча притянул его к себе, и Дина затопило облегчение. Все-таки он не один. Их двое. – Рассказывай. – Может, хоть умоешься? – Умоюсь. Я не уши мыть буду, так что давай. Бросив на выглядевшую нетронутой кровать куртку, Дин прошел прямиком в ванную. Сэм последовал за ним и встал, опершись плечом о косяк, наблюдая за тем, как Дин моет руки, а потом умывается, заодно влажной ладонью приходясь по шее. – Ну? – В общем, в Нью-Йорке идет процесс против одного руководителя секты, "Ангельское братство". Не слыхал? Дин мотнул головой и потянулся за полотенцем. – И вот в процессе... процесса всплыло имя Джона Винчестера. – А ты откуда знаешь? – Дин, я работаю в крупной адвокатской конторе, каждый день мы получаем сводки о наиболее важных и заметных актуальных процессах. И вот в одной из сводок я и увидел эту информацию. Я проверил кое-что и решил сообщить тебе. – Это серьезно? Сэм, это серьезно? – Дин, слушания идут уже не первую неделю, и убийство – только часть обвинения. Этот чувак, Захария Митчелл, он там таких дел наворотил. – А кто свидетель? Или этот Захария сам признался? Дин прошел в комнату и тяжело опустился на стул. – Выпить нет чего? Сэм заглянул в маленький холодильник и в бар. – Водка. – Давай, – махнул Дин рукой. – Можешь сразу парочку прихватить. Сэм принес пять маленьких бутылочек "Смирноффа". Братья открутили крышечки, отсалютовали друг другу и выпили, одинаково сморщившись в конце. – Такие как Захария не признаются даже на дыбе. Он строит из себя святого мученика. Вообще процесс хлипкий, все поставлено на одного основного свидетеля. Если с ним что-то случится, останутся только косвенные улики. Но парень выкладывает информацию не жалея! – не без восхищения завершил Сэм. – А что с отцом? – Завтра будет перекрестный допрос именно по этому делу. Сами все и услышим. Я уже позаботился о пропусках, нас в любом случае пустят в зал. Не исключено, что потом даже вызовут для показаний. Так что может все-таки спать? Вместо ответа Дин хмуро кивнул и, не снимая одежды, повалился на кровать. *** Несмотря на то, что, по утверждению Сэма, процесс был громким, проходил он в довольно старом судебном здании с небольшим залом для зрителей. Пробираясь за Сэмом сквозь толпу репортеров, Дин удивленно вертел головой. Конечно, убийство всегда привлекает газетных подельщиков, но он сомневался, что история гибели простого дальнобойщика могла сама по себе привлечь такое внимание. – В чем дело, Сэм? Что за толпа? Сэм вытащил желтоватую папку для бумаг из-под мышки и протянул Дину: – Я и сам пока не все успел прочесть, но, похоже, там вскрываются такие факты... Посмотришь на досуге. Дин кивнул, сунул папку под мышку и наконец-то они вошли в здание суда. Для этого Сэму пришлось показать охраннику при входе свое удостоверение и пропуска, которые он получил на них с Дином. – Это всегда так? – поинтересовался Дин, вздрагивая от гулко хлопнувшей двери за спиной. – Обычно нет. Судя по всему, никто не ожидал такого ажиотажа. Речь шла в первую очередь о секте, а потом журналисты раздули из этого дела огромный костер. Нашли где-то бывшую сектантку, которая во всех подробностях расписала, как они там жили-были, и это произвело впечатление. Ну и потом обвинение в убийстве, религиозный деятель убивает дальнобойщика на стоянке. Ты там не особо сходи с ума, когда будешь читать предположения, это на девяносто девять процентов полная чушь, высосанная из желания привлечь внимание к собственной статье, – Сэм покосился, уверенно ведя Дина по коридорам. – Я сам взбесился поначалу, хотя и понимал, как и что пишется. – Угу, – пробормотал Дин, который осматривал помещение, в которое они вошли. Зал показался ему поначалу довольно большим, но это ощущение создавали в первую очередь высокий потолок и большие окна, через которые лился серый осенний свет. В передней части доминировал судейский стол, возле которого на возвышении было место для показаний, и еще столик пониже слева. Кресло свидетеля было повернуто так, чтобы он сидел лицом к присяжным. Место для обвиняемого еще пустовало, как и все остальные тоже. Братья уселись через несколько рядов наискосок от стола для подсудимого. Дину не терпелось взглянуть на человека, который шесть лет назад воткнул в их отца кинжал и бросил того истекать кровью на стоянке для грузовиков на самой границе штата Нью-Йорк. Поскольку ничего особенного пока не происходило, он решил посмотреть, что же именно находилось в папке. Это оказалась подборка копий вырезок из разных газет, на каждой сверху была аккуратно надписана дата, название газеты и страница, на которой эта самая статься располагалась. Сразу было видно, что чем дальше, тем длиннее становятся статьи. В первой, расположенной, если верить пометке, на седьмой странице, в разделе хроники, содержались только сведения о начале судебного разбирательства по поводу обвинения, выдвинутого против преподобного Захарии Митчелла, пастыря церкви „Ангельское братство“. В списке обвинений значилась принуждение, растрата и мошенничество. Да, обычно на таком навозе сенсации не растут. Сэм заглянул ему через плечо и кивнул: – Обычный послужной список сектанта. Принуждение всегда бывает, но доказать его трудно, если только удастся разговорить кого-то, а такое случается не слишком часто. Как правило, сектанты молчат, даже если разочаровываются в своем предводителе. Все зависит от их доктрины, если он – всего лишь пастырь, то они остаются верны своей вере. Вот если он себя провозглашает новым богом, то тут уже проще. Но этот вроде никем выше ангела себя не назначал, – Сэм отобрал папку и, порывшись в ней, извлек длинную вырезку шириной в два газетных столбца. „Захария Митчелл – кто он? Ангел, святой отец или обыкновенный мошенник?“ значилось в названии. – Вот тут говорится, что он себя называл ангелом господним, воином, призванным предотвратить апокалипсис... а, нет, не предотвратить, он должен был проследить, чтобы апокалипсис произошел, но чтобы победил Михаил, архангел, и низвергнул бла-бла-бла... Ага, ну и обеспечить выживание своим верным последователям. – И что, на это кто-то ведется? – Дин с недоумением уставился сначала на статью, а потом перевел взгляд на Сэма. – Чаще, чем ты думаешь. Размах у всех разный, но даже нашей конторе постоянно приходится разбираться с одним-двумя подобными делами. То секты распадаются, то предводитель прихватит коллекту и все принесенные в клювике паствой деньги и рванет на Багамы, то вдруг прискачет нервное существо, которое пару лет старательно расшибало себе лоб в молельном доме, а потом вдруг прозрело и поняло, что успело за это время лишиться абсолютно всего имущества, включая любимой болонки, которую отписало в пользу так называемой „церкви“. Любовь как-то быстро испаряется и на сцену выходит такая неприкрытая ненависть... В этот момент распахнулась вторая дверь в зале, расположенная сбоку от судебного стола. Вошла немолодая кругленькая женщина, которая устроилась за низким столиком и принялась разминать пальцы. Дин вопросительно посмотрел на Сэма. – Она будет вести протокол, – объяснил тот. Следом за ней в зал вошли двое мужчин, один постарше, другой, вероятно, ровесник Сэма, в одинаковых темных костюмах, с зализанными назад волосами. С ними был еще один человек, высокий, немолодой уже мужчина с лысиной и неприятным пронизывающим взглядом глаз навыкате. Он был одет в темно-серый костюм и нервно потирал руки, словно они у него мерзли. Сэм толкнул Дина в бок: – Это он. Дин впился взглядом в лицо человека. Вот этот сморчок смог прикончить отца? Мужика, который при необходимости отправлял в нокаут одним ударом любого байкера? Который принимал участие в разных военных операциях? Джона Винчестера, морского котика? Этими мягкими руками, которые разве что распятие поднимали? Троица как раз добралась до предназначенного им стола. Прежде чем повернуться к залу спиной, преподобный осмотрел ряды стульев, уже наполовину заполненные, и встретился с Дином глазами. И неожиданно кивнул, и улыбнулся ему неприятной, похожей на оскал улыбкой. Дин вздрогнул. Один из адвокатов Митчелла, тот, что постарше, дернул его за рукав, и тот уселся на свое место, явив на обозрение затылок с жалким венчиком полуседых волос. Дин выдохнул. Ладони вспотели, став неприятно влажными, на лбу и верхней губе появилась испарина. Он достал из кармана скомканную салфетку, оставшуюся от пончика, и брезгливо вытер руки. – Ну, сука, – пробормотал он. – Что? – повернулся к нему Сэм. – Ничего-ничего, сиди уж, – грубовато отозвался Дин. – Пойду я пройдусь немного. – Дин, заседание сейчас начнется. Ты что, хочешь вломиться потом в самый разгар... – Я недолго, – бросил Дин, и, не дожидаясь ответа, вышел в проход между рядами стульев. – Придержи мне место. Сэм покачал головой, но, похоже, решил не настаивать. Дин вышел в коридор, дошел до зала ожидания, взял себе стаканчик отвратного кофейного напитка в автомате и подошел к окну. Репортеры все еще стояли на улице, явно чего-то ожидая. Дин хлебнул горячей жидкости, в котором от кофе было только название, и скривился. В этот момент перед судом остановился темный автомобиль, и журналисты оживились. Дин наблюдал сверху, как они засуетились, забегали, засверкали вспышки фотоаппаратов, прибежали несколько телевизионщиков с камерами и микрофонами на длинных штативах. Со второго этажа Дину были видны преимущественно макушки. Из автомобиля выбрался явно охранник, одетый в темное, он быстро раздвинул толпу, освобождая место. Следом вышел еще один мужчина, в костюме и плаще, и, низко опустив голову, заторопился за охранником, как-то нервно шарахаясь от слишком рьяных писак. Даже сквозь двойное стекло до Дина долетел шум и резкие выкрики. Шествие замыкал дородный мужчина в двубортном костюме, с массивным портфелем в руках. Дин вжался лбом в стекло, пытаясь рассмотреть, как они достигнут входа, но, конечно, этого ему не удалось. Он без сожаления выбросил почти полный стаканчик в урну, зашел на минуту в туалет, чтобы помыть руки и успел обратно в зал за секунду до того, как сотрудник суда громко объявил: – Встать, суд идет! *** Первые минут пятнадцать Дин с напряжением наблюдал за всем, хотя ничего особенного не происходило. Судья занял место и принялся листать документы, пока в зале затихали последние разговоры. Потом начались бесконечные указания, что должно быть внесено в протокол перед началом заседания, и женщина за столиком со странной пишущей машинкой торопливо застучала по клавишам. Наконец судья провозгласил: – Заседание объявляю открытым. Обвинению есть что предложить? Поднялся высокий мужчина в темном костюме. – Обвинение вызывает свидетеля Джеймса Дугласа Новака. – Это кто? – негромко спросил у Сэма Дин. – Основной свидетель защиты. Говорят, он был довольно близок к этому преподобному. Его пока прятали, да и сейчас журналистов к нему не подпускают, интервью он не дает, о нем ничего неизвестно. – Ага. Дин кивнул и вместе со всеми повернулся на звук открывшейся двери. Вошел служащий суда в сопровождении охранника, а следом за ними появился ссутулившийся темноволосый мужчина. Дину он сразу показался знакомым, что-то в том, как он двигался, как держал голову, пряча взгляд. А потом мужчина вдруг поднял голову, как раз в тот момент, когда оказался неподалеку от ряда, где сидели Сэм и Дин, и посмотрел вокруг. И встретился с Дином глазами. – Не может... – вырвалось у Дина довольно громко, и Сэм ткнул его локтем, даже не глядя точно попав под ребра, от чего Дин задохнулся и конец фразы проглотил. – Ты чего? – зашипел Сэм, поворачиваясь к нему. – Чего орешь? Хочешь, чтобы нас выгнали за неуважение к суду? – Но... Сэм, это же Кас! – Какой Кас, Дин? Это Джеймс Дуглас Новак, свидетель. А сейчас заткнись, его будут приводить к присяге. Действительно, свидетель благополучно добрался до передней части зала и уже стоял боком к судейскому столу. Один из служителей как раз вышел к нему, неся большую библию в переплете из темной кожи. Дин видел, что Кастиэль колебался, он оглянулся на прокурора, тот улыбнулся ему широченной и насквозь фальшивой улыбкой, от которой свело скулы даже у окружающих, а потом, неожиданно, опять отыскал глазами Дина, но быстро отвел их, словно спрятался. Потом Кастиэль положил ладонь на книгу и принялся негромко, но четко повторять слова клятвы. – И да поможет Вам Бог, – завершил служитель, и по залу прокатилась волна непонятного шума. Все это время Дин, не отрываясь, смотрел на Кастиэля, отмечая, что тот изменился, что он был причесан и чисто выбрит, галстук был явно подороже старого и аккуратно завязан, туфли на ногах почти новые. Одновременно Дин чувствовал его напряжение, по тому как Кастиэль чуть сутулился, словно пытался стать меньше ростом, какими напряженными выглядели его плечи и сжатые в кулак пальцы левой руки. Когда Кастиэль направился к свидетельскому креслу, Дин перевел взгляд на преподобного Митчелла. Он не видел его лица, только ухо и подбородок, но почему-то ему показалось, что Митчелл улыбается гаденькой неприятной улыбкой и следит за Кастиэлем словно паук за мухой, которая еще не прилипла к паутине, но вот-вот в нее попадет. Поднялся прокурор. – Свидетель, для протокола: ваше имя Джеймс Дуглас Новак, вам тридцать четыре года, вы родились в Понтиаке, штат Иллинойс, двадцать первого мая 1978 года? – Да. Голос Кастиэля показался Дину более глухим, чем он его помнил, но он мог и ошибаться. Он вообще никак не мог свести воедино две вещи – Кастиэль оказался не Кастиэлем, а неким Джеймсом Дугласом ("...вот звали бы тебя Джимми, например, и жизнь была бы намного проще...") и имел непосредственное отношение к человеку, которого обвиняли в смерти отца Дина. А Дин еще подкатывал к нему. При мысли об этом он сцепил зубы. Если бы тогда, три года назад, тот Джимми не смылся... Мысль о том, что Кастиэля на самом деле звали Джеймсом, возможно, его называли Джимми, вновь заставила всколыхнуться улегшееся было раздражение. Дин с трудом подавил желание встать и направиться к свидетелю, чтобы дать ему по зубам, а потом покинуть зал, громко шваркнув дверью. Удерживало его только осознание, что Сэм был бы очень недоволен, и, кроме того, это могло бы повлиять на вынесение приговора стремному лысому пучеглазому чуваку, которого Дин уже ненавидел, с каждой минутой больше. – Назовите ваш адрес. – Пансион "Рочестер", Грин-Кантри-Роад девятнадцать, Покипси, штат Нью-Йорк. – Чем вы занимаетесь? – В последние годы я работал в разных местах. У меня нет определенной профессии. Некоторые присяжные обменялись недовольными взглядами. Прокурор почувствовал нараставшую неприязнь. – Прежде чем мы приступим к допросу, мистер Новак, скажите нам, вы знакомы с этим человеком? Драматическим жестом прокурор указал на преподобного Митчелла. Кастиэль обернулся. – Да. Я его знаю. – Назовите суду его имя или то имя, под которым вы его знаете. – Это ангелоравный преподобный Захария, пастырь церкви "Ангельского Братства". – То есть вы с ним знакомы в его качестве предводителя секты? – Можно сказать и так, – голос Кастиэля стал тише. – Свидетель, отвечайте на вопросы да или нет, – вдруг вмешался судья. Со своего места на возвышении он уставился на сидевшего ниже его Кастиэля безразличным холодным взглядом. – Да, ваша честь, – еще тише сказал Кастиэль. – Я знаю его в качестве пастыря. – Расскажите нам, мистер Новак, – прокурор подошел ближе и заговорил доверительнее, – как вы познакомились? Вы это помните? – Если честно, не очень хорошо, – Кастиэль поднял голову и посмотрел на прокурора. Дину показалось, что у него на лице было написано легкое недоумение. – Мне было три года. – Вы познакомились с мистером Митчеллом в тысяча девятьсот восемьдесят первом году? – Да, думаю так. – И при каких же обстоятельствах? – Моя мать умерла. Она болела, врачи не могли ей помочь. Они с отцом слышали, что преподобный Захария может исцелять. И поехали к нему. Но она все равно умерла. А мой отец остался, он был очень подавлен смертью жены. Сначала он был слушателем, но потом стал полноправным членом церкви. И я вместе с ним. – То есть вы выросли в церкви "Ангельского братства"? – Да. – Но вы покинули ее? – Да. – Почему? – Я... разочаровался, – Кастиэль обернулся, словно ему была необходима поддержка, но в зрителях он ее не нашел. – Вы разочаровались в вере? – Нет. В преподобном Захарии. Я перестал считать его ангелоравным. А события, которые последовали за моим уходом только укрепили мои сомнения. – Когда вы ушли? – В октябре 2006 года. – Если я не ошибаюсь, – прокурор поднял глаза к потолку, словно высчитывал что-то, – вы провели в секте двадцать пять лет. – Да. – Это большой срок. Может, расскажете, что же заставило вас покинуть ее? Чем преподобный Захария Митчелл вас так разочаровал? – Протестую, ваша честь, – Дин вздрогнул, услышав резкий выкрик со стороны стола, за которым сидел Митчелл со своими адвокатами. – Какое отношение это имеет к разбирательству? – Cамое прямое, – немедленно вскинулся прокурор. – Этими вопросами мы намереваемся доказать, что Митчелл преследовал мистера Новака. Когда же во время его попытки подчинить мистера Новака своему влиянию вновь некто Джон Винчестер вмешался, Митчелл хладнокровно и безжалостно убил его, убрав с дороги. Мы докажем, что этот человек, который называет себя ангелоравным и преподобным на самом деле – убийца, мошенник и вымогатель. А еще безжалостный садист, подвергавший своих многочисленных последователей методичным издевательствам и наказаниям, причем не только взрослых, но и детей. Мы докажем, что церковь "Ангельского братства" – это моровая язва на теле нашего общества, которая должны быть выжжена огнем... – Господин прокурор, – судья устало вздохнул, – меньше пафоса. Протест отклоняется, но давайте не будем растекаться мыслью по древу. – Разумеется, ваша честь. Прокурор неожиданно успокоился. Все время этой перепалки Кастиэль сидел сжавшись. В какой-то момент Дин испытал к нему жалость, но немедленно напомнил себе, что это человек, из-за которого погиб отец. Если бы не этот сморчок, Джон никогда бы не встретился с Митчеллом, а тот не убил бы его. – Расскажите, что привело к тому, что вы покинули церковь и ушли в мир? Кастиэль поднял голову. Посмотрел в окно, за которым серое небо грозило обрушиться на землю, зацепившись за смутно видневшиеся шпили и крыши Манхэттенских небоскребов. – Мне было три года, когда умерла моя мать. Мой отец нашел, как ему казалось, людей, готовых поддержать его в горе. Это были члены паствы "Ангельского братства". Он остался с ними. Меня отправили в детскую группу. Полгода спустя отец уже был членом церкви. Думаю, он передал церкви все свое имущество, отказался от мирской жизни и принял все требуемые обеты. Потому что с тех пор мы мало виделись. Я рос с другими детьми, дети и взрослые не жили семьями, а встречались только на богослужениях и некоторых мероприятиях. До двенадцати лет я не покидал пределов общины, все занятия для учеников начальной школы были на ее территории. Только начиная со средней школы нас возили в общую школу ближайшего населенного пункта. – У вашей общины было постоянное место пребывания? – Нет. Мы постоянно переезжали, каждые три-четыре месяца. Никогда не оставались на одном месте подолгу. – Продолжайте. – Я закончил школу и хотел учиться дальше, но о колледже не могло быть и речи. У меня были хорошие оценки, поэтому меня распределили на работу в администрацию общины. Я стал чаще видеться с отцом. Он выглядел уставшим, всегда. А примерно три года спустя заболел. Он выздоровел, но его силы были подорваны. В сентябре 2006 года у него случился приступ аппендицита. Нам было запрещено обращаться к врачам или ходить в больницу. Преподобный лечил всех сам наложением рук. Но моему отцу это не помогло. Он умер спустя три дня. За свое время работы в администрации я увидел и узнал достаточно, чтобы начать сомневаться в чистоте помыслов преподобного и его ближайшего окружения. А смерть моего отца окончательно утвердила меня в моем мнении. Я решил покинуть церковь и вскоре после похорон сообщил об этом преподобному. Он не воспринял мои слова всерьез, точнее, разрешения на уход я не получил. Меня заперли. Я знал, что тридцать первого октября буду наказан. Я сбежал. – Когда это было? – Двадцатого октября, ночью. Я скрывался, шел по обочинам дорог, хотел уйти подальше и попробовать поймать машину. – Вам удалось это сделать? – Очень редко. Как правило, все проезжали мимо. У меня не было ни денег, ни каких-либо ценных вещей, которые я бы мог обратить в наличность. Я привык обходиться малым, в еде тоже, но начал терять силы. Кроме того, я, кажется, простудился, погода была не слишком теплой. В конце концов я не заметил, как практически вышел на проезжую часть, и меня чуть не сбил грузовик. Я упал. Водитель грузовика остановился и подобрал меня. – Водитель грузовика был Джон Винчестер? – Да. На этом месте Дин, погрузившийся в свои мысли, встрепенулся и сосредоточился на рассказе Кастиэля. – Расскажите подробнее о том, как все произошло. – Я шел... я плохо помню этот момент. Помню нарастающий сзади шум, резкие гудки, а потом меня буквально отшвырнуло в сторону. Я упал, и у меня не было сил для того, чтобы подняться. Грузовик затормозил. Мужчина подошел ко мне, что-то спросил, но у меня шумело в ушах, я не разобрал его вопроса. Потом он поднял меня на ноги, рывком. У Дина мучительно защемило в груди. Он вспомнил сильную отцовскую руку, сжимавшую его ладонь, когда он помогал ему встать после падения в детстве или во время спарринга позднее. Ощущение мощи, которая вздергивает тебя, позволяя принять вертикальное положение. Это была одна из вещей, которых Дину ужасно не хватало. – Я понял, что он спрашивает, все ли со мной в порядке. Кажется, я кивнул. Он тоже покивал, посмотрел на меня и велел идти с ним. Я пошел. Он помог мне вскарабкаться в кабину, она была ужасно высокой, я сорвался даже поначалу с лестницы... В зале послышались сдержанные смешки, даже присяжные улыбнулись. Дин разъяренно обернулся на веселившихся зрителей. Грузовик был настоящим гигантом, пол кабины в двух метрах над землей, да он сам срывался пару раз, когда был не совсем в кондиции, а тут не евши несколько дней. Он снова поймал себя на мысли, что сочувствует Кастиэлю, и снова себя одернул. Похоже, Кастиэль тоже заметил реакцию зала. Он нерешительно обернулся, его губы дрогнули в улыбке, которая больше оказалась похожа на гримасу. Потом он вновь посмотрел на стоявшего в паре метров от него прокурора. – Он налил мне крепкого кофе и дал куртку, чтобы я укрылся. Я заснул, несмотря на кофе. И проснулся на стоянке перед кафе. Чувствовал я себя уже значительно лучше. Вот тут-то мы и познакомились. Он сказал, что его зовут Джон Винчестер, что он едет на север, забрать груз. А потом отправится обратно, через весь штат Нью-Йорк и дальше на запад. И добавил, что, если я хочу, то могу доехать с ним до Финикса. Там он должен был забрать своего... напарника, – в этот момент Кастиэль вновь посмотрел в зал, явно в сторону Дина. "Он знает!", – пронзило Дина. "Разумеется знает", – сказал он сам себе. – А потом, мистер Новак? – Потом он купил мне поесть. Я отказывался, но, вероятно, недостаточно твердо. Потом я опять спал. Я не помню точно, где именно мистер Винчестер забирал груз, практически всю дорогу я проспал. Потом он повернул, но вскоре затормозил перед небольшим мотелем. Мы переночевали, он сказал, что его фирма все равно оплачивает двухместный номер. Я смог впервые за много дней принять душ и выспаться на кровати. Наутро мы двинулись в путь. Мы много беседовали. – Когда это было? – 31 октября 2006 года. – День, когда Джона Винчестера убили? – Да, – Кастиэль наклонил голову. – Мы уже почти покинули штат Нью-Йорк. Я... Понимаете, – Кастиэль вдруг повернулся к присяжным, – Джон Винчестер был удивительный человек. Он... беседовал со мной, рассказывал о себе, о своих сыновьях. И он сказал мне одну важную вещь, значение которой я до сих пор каждый день понимаю заново. – И что же это была за вещь? – Что нельзя убежать от себя. Тогда мне казалось, что это не имеет смысла. Я просто запомнил. Но сейчас я его понимаю. Прокурор нахмурился. Философские размышления авторства дальнобойщика явно не входили в список его приоритетов. – Давайте все же вернемся к вашей поездке. – Было около пяти часов вечера, я думаю, когда мы остановились около большого придорожного кафе. Там было множество грузовиков на стоянке. Джон... мистер Винчестер, – поправился Кастиэль, – направился в зал, а я пошел в туалет. Когда я... закончил и пошел в зал, то... там за столиком сидел преподобный Захария. – Вы увидели его? – Да. Думаю, я издал какой-то звук или еще как-то привлек его внимание. Он обернулся. Большего ужаса мне не приходилось испытывать в моей жизни. Я пошел наружу. – Просто вышли на улицу? – Нет, я... побежал. И мистер Винчестер заметил это, вероятно. Преподобный пошел за мной следом. – Куда вы побежали? – Куда-то. Я просто хотел спрятаться, но он шел за мной неотвратимо. Я знал, что, если он настигнет меня и прикажет вернуться, я не смогу сказать нет. Я пойду с ним. И я бежал от этого. Кастиэль замолчал. Дин видел, как он сжал подлокотники. – Что произошло потом? – Он догнал меня. Там был тупик. Мне некуда было бежать. Преподобный подошел и положил мне руку на плечо. Я не посмел возражать. И в этот момент появился Джон. Он потребовал от преподобного ответа, что тот хочет от меня. Преподобный ответил, что заберет меня домой. Джон сказал, что не допустит этого. Тогда преподобный толкнул его, требуя, чтобы Джон убрался с пути. Но он не отступил. И... преподобный ударил его, по лицу. Тогда Джон тоже ударил его. Мне... простите, мне было очень страшно. Я повел себя недостойно, я знаю. Я спрятался. Я не знал, что у преподобного с собой клинок. – Какой клинок? – Ангельский меч. Их делали у нас из особого сплава серебра с другими металлами. Они были скорее декоративными, но меч преподобного был остро заточен. Прокурор сделал несколько стремительных шагов к столу, на который Дин до сих пор не обращал внимания. Тот стоял сбоку, и на нем громоздились какие-то свертки и пакеты. Один из пакетов прокурор и поднял, демонстрируя всем присутствующим. – Мистер Новак, это тот меч? Кастиэль внимательно всмотрелся: – Да. На лезвии, у основания, должна быть руна. Она означает звук "З". – Да, такая руна на мече есть. Я специально консультировался с знатоками эзотерических учений. – Именно этот меч и был у преподобного с собой, в наручных ножнах. – Я прошу внести в протокол улику под номером сорок семь – серебряный кинжал, называемый "ангельским мечом". Принадлежность подсудимому установлена в ходе свидетельских показаний. Дин во все глаза смотрел на оружие, оборвавшее жизнь его отца. Вот этот кусок металла. Железяка. Невероятно. – Что произошло дальше? – Джон не хотел драки. Это было заметно. Он просто ответил ударом на удар. Потом повернулся, чтобы уйти. Махнул мне рукой, я был за какими-то коробками, ящиками... не знаю. И в этот момент преподобный напал на него сзади. Обхватил одной рукой за шею, а второй вонзил кинжал Джону под ребра. Я видел, как входило лезвие. Исчезало, пока не осталась только рукоять... Потом преподобный выдернул меч, и из раны хлынула кровь. Очень много крови. Он оттолкнул Джона от себя и пошел прочь. Меч он забрал с собой. – Прошу отметить этот факт, – повернулся прокурор к судье, а потом к присяжным. – Клинок был найден в одном из мусорных контейнеров, вы еще услышите показания нашедшего его полицейского, а также отчет криминалиста о проведенном осмотре клинка. Продолжайте, мистер Новак. – Я подождал минуту или две, не больше, и выбрался из своего укрытия. Джон лежал на асфальте, но был еще жив. Я... подбежал к нему, встал на колени. Он пытался мне что-то сказать, но говорить ему было затруднительно. Тогда я отыскал его телефон, я видел, как он по нему разговаривал, и набрал 911. Описал, где мы находимся, попросил прислать помощь. Я пытался остановить кровь, но не мог. Ее было очень много, и она все текла, как я ни зажимал рану. Первой прибыла скорая помощь, а следом за ней полиция. Я закричал, привлекая их внимание. – Отметьте этот факт особо. Мистер Новак приложил все усилия, чтобы помочь пострадавшему от нападения Митчелла Джон Винчестеру. Дальше, мистер Новак. – Я отошел. Меня не заметили сразу, и я... пошел прочь. Я не хотел, чтобы меня забрали в полицию или отправили куда-то... Возможно, вернули в общину. Я отошел, а потом спрятался. – Где? – В кузове одного из грузовиков. Я даже не знал, куда он едет. Залез в него и сидел тихо. Вскоре грузовик тронулся в путь. Он направился на юг, как оказалось. И я уехал на нем. А потом перебрался на стоянке в другой. Пока не уехал достаточно далеко. – После этого случая вы еще видели Захарию Митчелла? – За исключение сегодняшнего дня – нет, – твердо ответил Кастиэль. – И не слышали о нем ничего? – Я... следил за общиной, насколько мог, и всегда старался держаться от нее подальше. Переезжал, менял места жительства... В основном, я жил на улице. – Благодарю, мистер Новак, – прокурор отошел на шаг и развел руками: – Вы слышали, господа присяжные. Свидетель однозначно указал на Захарию Митчелла. Ваш свидетель, господин защитник, – слегка поклонился он в сторону стола подсудимого. Кастиэль вновь оглянулся, посмотрел в зал, потом на присяжных. Смотреть на преподобного он явно избегал изо всех сил В этот момент судья ударил молоточком по подставке: – Объявляю перерыв. Допрос свидетеля продолжится после обеда. Дин смотрел, как к Кастиэлю подошел охранник и увел его куда-то. Адвокаты двинулись к выходу по обеим сторонам от Митчелла. Дин выдохнул и разжал кулаки, не без удивления отметив, что на ладонях остались четкие следы от ногтей. – Пойдем перекусим, – предложил Сэм. – В ближайшие два часа ничего не произойдет. Мне бы очень хотелось услышать от тебя о знакомстве с этим Новаком. – Кастиэлем, – машинально поправил Дин. – Веди меня уже. *** Обедать они пошли в одно из кафе в паре кварталов от зала суда. Можно было и поближе, но Сэму явно хотелось поговорить без заинтересованных свидетелей. Когда официантка принесла напитки, он решительно отодвинул стакан с негазированной водой в сторону и склонился ближе к брату, который устроился напротив него: – А теперь рассказывай. – Что? – изобразил непонимание Дин. – Все. Главное – откуда ты знаешь этого Новака и почему зовешь его какой-то кличкой вместо имени. Ксас... – Кас, – поправил Дин. – Сокращенное от Кастиэль. Под этим именем он работал у Эллен официантом. – Когда? – Ну, когда я там появился. Три года назад. Эллен рассказывала, что начал он примерно за год до этого. – То есть, у нас остаются два года, о которых мы ничего не знаем... – Ты о чем? – Этот человек был свидетелем убийства, которое непосредственно его затронуло. Он оказал первую помощь в меру своих сил и сообщил в полицию. А потом скрылся. Почему? И где он был потом все это время? Почему он не пришел в полицию сразу? Или чуть позже? Почему сейчас? – Я не знаю, – Дин удрученно покачал головой. – Если бы я тогда знал... – Каким он был, Дин? Как он себя вел? – Стремным, Сэм, иначе не скажешь! Абсолютно стремный чувак. Не пил, мало ел, ни с кем не трахался. – А, ну да, конечно, люди, ведущие обычный образ жизни, для тебя изначально ненормальны. Открою тебе секрет, их большинство! Дин хотел уже было взорваться, но посмотрел на расстроенное лицо брата и замолчал. Что-то было не так. – Слушай, а это важно? Ну, то что он не сразу пришел? – Что? – Сэм занялся сосредоточенным складыванием салфетки в мелкий квадратик и вскинул голову. – Конечно, важно. Сейчас за этого Новака примется адвокат Митчелла. И неизвестно, что он там раскопает. Если чувак все это время бродяжничал, принимал наркотики или занимался другой асоциальной деятельностью, то на присяжных это произведет плохое впечатление и неизвестно, как они потом будут решать и кому отдадут предпочтение: словам полубездомного оборванца, даже если на того и нацепили новый костюм, или благообразному проповеднику... Хотя на Митчелла навалили уже немало, убийство хоть и самое тяжелое, но не единственное обвинение. Все же я бы предпочел, чтобы тот получил на полную катушку, а это возможно, только если все аспекты дела... – Сэм, притормози, – Дин схватил руку брата за запястье, – я не жюри, а ты передо мной не заключительную речь толкаешь. Слушай, когда я говорю стремный, я имею в виду, он был странный. Тихий очень, держался от всех в стороне. Жил в пансионе. Но он не выглядел оборванцем. Да, у него была старая и странная одежда, костюм, какой-то безумный плащ, старые ботинки, но он был чистым. И старательным, говорила Эллен. Очень надежным. И, когда надо, решительным, это я и сам видел. Он порой отшивал ненужных посетителей так, что те и дорогу в "Дом у дороги" забывали. Сэм посмотрел на Дина с надеждой. – А куда он делся? Дин нахмурился. Эта часть не нравилась ему самому. – Пропал. Мы его даже разыскивали, но потом, недели через две, пришла открытка. Без обратного адреса, на штампе какой-то непонятный город на юге. Всего пара слов – извинения, сообщение, что не вернется. Все. – А ты... – Что я? – сразу ощетинился Дин. – Если я там был, это еще не повод подозревать меня в том, что я поспособствовал его исчезновению! Я вообще... Он вспомнил про поцелуй на задворках какого-то бара. – Он попросил отстать, я и отстал. – Угу, – кивнул Сэм. В этот момент принесли еду. Дин вгрызся в свой бургер так, словно решил наказать того за все быстрым съедением. Сэм без интереса тыкал вилкой в тарелке с салатом с куриной грудкой. – Интересно, он знал, что ты – сын Джона? – Не знаю. Не думаю. Я не упоминал его имени. – Ты это так точно помнишь? – Ну, да. Кому надо, те и так знали. А больше я никому ничего конкретно не рассказывал. Сэм кивнул. – Ну, будем надеяться, что все обойдется, – сообщил он кисло. – Давай, вернемся в суд пораньше на всякий случай. *** До этого перекрестный допрос Дин видел только в сериалах или фильмах и ожидал чего-то драматичного. Может, того, что адвокат будет потрясать кулаками и обвинять Кастиэля во всех смертных грехах. Или же действительно вскроются факты, которые выставят Захарию Митчелла невинным агнцем, а Кастиэля – жутким чудовищем, пришедшим по его душу, но все происходило значительно... спокойней. Адвокат выглядел скучно и респектабельно, явно не Дэнни Крейн* и не Перри Мейсон**. Дин пропустил первые вопросы, направленные на уточнение каких-то неинтересных ему сведений. Вместо этого он рассматривал профиль Кастиэля. Как ни странно, ненависти к тому по сравнению с утром поубавилось. Особенно беседа с Сэмом напомнила Дину, каким он знал Кастиэля три года назад. Тогда тот не казался ему недостойным, наоборот. Да и Эллен всегда отзывалась о своем помощнике в самых высоких тонах. – Мистер Новак, чем вы занимались после убийства Джона Винчестера, которое вам довелось наблюдать? – на этом Дин опять сосредоточился на допросе. – Путешествовал, – негромко ответил Кастиэль, нервно взглянув на прокурора. Выглядело все так, что теперь он чувствовал себя вдвойне неуютно, обязанный отвечать на вопросы незнакомого ему человека. – Путешествовали... А, позвольте спросить, откуда у вас на это были средства? Вы же, вроде, не имели ничего, как трогательно вы нам тут рассказали... – Я... ездил автостопом. Иногда я подрабатывал немного, останавливался в центрах для бездомных, там давали работу. – А вам не пришло в голову осесть где-нибудь? Заняться настоящей трудовой деятельностью, стать полезным членом общества? – Я... – Кастиэль посмотрел на прокурора, потом обернулся в зал. Дин, сам не зная для чего и как, вдруг ободряюще кивнул ему головой. Без улыбки и прочих знаков приязни, но Кастиэлю, казалось, хватило и этого. Он выпрямился в своем кресле, в котором сполз уже довольно низко, словно у него не хватало сил держать спину, сел ровнее и твердо посмотрел на адвоката. – Я старался, – сказал он. – Это не так-то просто, когда ничего не знаешь об окружающем мире. У меня не было документов, даже социального номера. Постепенно я научился. Но мне не удавалось найти постоянного места, как я ни старался. Пока, два года спустя, я не попал в одно место... Это был придорожный бар. Для водителей грузовиков и проезжавших мимо путешественников. Там мне предложили место официанта и бармена, и я там остался. На целый год. – А потом? – со скучающим видом поинтересовался адвокат. – Потом мне пришлось уйти. Обстоятельства этого не имеют никакого отношения к данному разбирательству. – А вот это, мистер Новак, – хищно и остро блеснув очками, грубо бросил ему адвокат, – предоставьте решать суду. – Покайся, – раздался вдруг тяжелый, низкий голос, и Дин ощутил, что Сэм рядом с ним вздрогнул. Кастиэль заметно дернулся и отвел глаза в сторону. – Мистер Митчелл, – судья стукнул молоточком по подставке, – не вмешивайтесь в ход допроса. Похоже, преподобный вполне удовлетворился на первое время произведенным эффектом, потому что он уселся поудобнее, сложил руки на животе и кивнул, словно позволяя продолжать разбирательство. – Почему вы ушли из того бара, мистер Новак? – вернулся к вопросу адвокат. Прокурор вскинулся, явно готовый запротестовать в любой момент, но пока не видел повода. – Я... не выдержал. Работа была тяжелой, я просто устал. Я не привык к подобным обязанностям. И к подобному окружению. – И вы просто так исчезли, покинув бар? – Протестую, – вмешался, наконец, прокурор. – Каждый может уйти откуда захочет и как захочет. В этом и состоит свобода личности. – Безответственной личности, – поднял палец адвокат. – Протест принимается, – вклинился судья. – Присяжные, не обращайте внимания на последнее замечание адвоката. Продолжайте. Но оставайтесь в рамках допроса, господин адвокат, иначе вы заработаете предупреждение. Адвокат поклонился в сторону судебного стола и подошел поближе к Кастиэлю. – Ну хорошо... Вы ушли. Как же выглядела ваша жизнь после вашего ухода из бара? – Я... жил на улице. Довольно долго, – совсем тихо сказал Кастиэль. – Это было тяжело. В конце я попал в больницу с воспалением легких. Я был... не совсем адекватен на тот момент, меня перевели в психиатрическое отделение. – Вы уже бывали в психбольнице до этого, мистер Новак? – Да, – Кастиэль опустил голову, – вскоре после убийства Джона... мистера Винчестера, я попал в больницу с нервным срывом. Но меня не задержали надолго, они выпустили меня недели две спустя. Как только убедились, что я не опасен и вполне разумен. – Вполне разумен, – повторил адвокат с непередаваемой интонацией, в которой сплелись насмешка, недоверие и отеческая снисходительность. – А во второй раз? – У меня были... страхи. Я много чего боялся, не мог спать, не мог оставаться на одном месте. Терапия мне помогла. Кроме того, доктор Крогер провел со мной двухнедельный курс коррекции мировоззрения. Я избавился от гнета того, чему меня обучали в "Ангельском братстве". – Ты никогда не избавишься от этого, – вновь раздался голос Митчелла, – ты мой со всеми потрохами, Кастиэль, и ты знаешь это! Дину совсем не понравилось, как уверенно Митчелл говорил, и еще ему не понравилось, как прозвучало имя Каса, сказанное этим тяжелым гипнотизирующим голосом. Он повернулся к Сэму: – Слушай, а его нельзя заткнуть? – Это дело судьи. Не беспокойся, все можно. Действительно, судья уже шарахнул молоточком по поставке, прерывая поднявшийся в зале ропот: – Мистер Митчелл, выношу вам предупреждение. Еще одно подобное замечание во время допроса, и я прикажу удалить вас из зала суда на время разбирательства. – Позвольте мне уточнить, мистер Новак, – вкрадчиво вмешался адвокат, отвлекая внимание от своего клиента, – вы вот так просто сбросили и забыли все, чему вас учили в течение двадцати пяти лет, отказались от всей своей жизни, сменив убеждения... – Я осознал, что Братство – порочно и прогнило до самой своей сердцевины! – выкрикнул Кастиэль, явно теряя контроль. – Вы не понимаете, о чем говорите! У меня не было жизни! У меня не было ничего! У меня была только община. Я был заменяемым рабочим муравьем, недостойным даже доброго слова, если что-то шло не так. Только лишения и наказания. Мой отец отдал братству все, а умер в страшных мучениях, лишенный малейшей медицинской помощи. Ему даже аспирин не дали, когда он умирал от перитонита. Никто не пришел, никто не помог... – Это все очень драматично, мистер Новак, – помахал рукой адвокат, оставшийся совершенно невпечатленным, – но речь ведь не о вашем отце. Несмотря ни на что, он оставался верным своему выбору до конца... – Не в этом ли состоит данная нам господом свобода воли, чтобы принимать решения и при необходимости менять их? За тот год в "Баре у дороге" мне довелось взглянуть на нормальную человеческую жизнь, у меня была своя комната и своя кровать, и никто не указывал мне, как проводить свободное время. У меня... у меня почти были отношения... с другим человеком. Но я был слишком напуган и не уверен в себе, чтобы суметь воспользоваться этими возможностями. Я бежал от себя, неся весь этот груз на своих плечах, и только доктор Крогер помог мне разобраться в себе. От него я вышел другим человеком, и первым делом отправился в полицейское управление Манхэттена. Я не знал, куда мне пойти, и выбрал его, в центре Нью-Йорка. Я готов сейчас нести ответственность за свои решения. Я... мне жаль, что мне понадобилось столько времени на это, и я бы хотел попросить прощения у семьи погибшего Джона Винчестера, но я сделал все, что мог. Как мог. Пусть кто-то другой сделает лучше. Длинная тирада явно вымотала Кастиэля. Адвокат стоял, недовольно поджав губы, присяжные переглядывались, обмениваясь короткими фразами и кивками. Дин смотрел в побледневшее, усталое лицо Кастиэля, прокручивая в голове его слова. "Почти были отношения..." Интересно, с кем? А он-то размечтался тогда... У Каса кто-то был все это время, поэтому тот себя так и вел. Из размышлений его вырвал шум. – Господин адвокат, еще вопросы? – Мне требуется время на подготовку и беседу с моим клиентом. Кроме того, я получил сегодня информацию, которой у меня до сих пор не было, и я должен переосмыслить ее. Я прошу перенести заседание, но оставляю за собой право вызвать свидетеля Новака вторично. – Заседание прерывается, – судья стукнул молоточком в очередной раз, Дин надеялся, что в последний за этот день. – О дате следующего заседания будет сообщено дополнительно. – Что это значит? – обернулся Дин к Сэму. – Это значит, что на сегодня все. Новака увезут, присяжные разойдутся по домам. Недели через две будет новое заседание. – Недели через две? – неверяще повторил Дин. – Да. Обычная практика. Пошли, в гостинице мы все равно до завтра, поговорим там. – Слушай, я бы хотел переговорить с Ка... Новаком. Мне надо у него кое-что спросить. – Боюсь, ты опоздал, – Сэм кивнул на спины охранников. – Они спрячут его от журналистов подальше. И ото всех остальных тоже. Дин кивнул. *** Вечер в гостинице напомнил Дину старые добрые времена, когда отец еще был жив, и они путешествовали все вместе. Вот только номер был намного лучше, и Дину с Сэмом больше не приходилось делить одну кровать на двоих, воюя за одеяло. Они купили пива на ближайшей заправке, две упаковки истекающих ледяными каплями конденсата бутылок, и засели в номере под мерный и никому неинтересный говор телевизора. – Может, расскажешь поподробнее? – нарушил почти-тишину Сэм. – Что? – Про... Кастиэля. Новака. – А... – Дин сделал приличный глоток, потом, подумав, еще один. – Если бы я знал.... – Я не о том, – Сэм склонился ближе к брату: – Просто расскажи о нем. – Да я все тебе уже сказал, – Дин недовольно отвернулся, – он был официантом у Эллен, когда я туда приехал. Помнишь, ты еще нашел мне типа работенку в Шеви-Лэнде. Сэм кивнул. – Он был странный, но прикольный. Мало с кем общался. Ни с кем не дружил. Ну, насколько нам было известно. Жил в пансионе. "У архангела за пазухой", – усмехнулся Дин. – Я приехал где-то в середине октября. Последний раз я его видел тридцать первого. Джо взяла с него обещание пойти на костюмную вечеринку. Но я не помню, чтобы он там появился. На следующий день был выходной, а второго он должен был выйти на работу. Но он не пришел. Эллен позвонила в пансион. Подошел сам хозяин, как его, Гейб Как-То-Там. Сказал, что Кастиэль их покинул, и они все безутешны. Оставил библиотечные книги и плату за месяц вперед. А мог бы деньги с собой взять, наверняка пригодились бы. Ну то есть мы поняли, что он сознательно ушел. Подождали. Эллен хотела подать заявление в полицию, но там ее выслушали и отказали. А потом пришла открытка. Какая-то дурацкая, я уже не помню точно. Всего две фразы: "Пожалуйста, не сердитесь, мне необходимо было уехать. Простите за неудобство. К." Дин горько усмехнулся. – И все. Тишина, пока ты не позвонил. Сэм задумчиво кивнул. – Негусто. Но в целом картина неплохая. Похоже, он парень ничего так себе. Конечно, адвокат Митчелла сейчас начнет рыть и будет искать любую зацепку, но, если он действительно таков, как ты его описал – беспокоиться особенно нечего. Какие-то мелочи роли не сыграют. Главное, не обманщик, не мошенник, не аферист. А значит, свидетель надежный. Тогда его слово против слова Митчелла. Но слово Новака подтверждается еще и вещественными доказательствами, так что оно весомей. – Так что нам делать? – Нам? Ничего. Ждать. Мы ничего не можем сделать, Дин. Если нас вызовут в качестве свидетелей, придется выступить. Дин пожевал губу. – А стоит оно вообще тогда, сюда мотаться на каждое заседание? Я сегодня с трудом удержался, чтобы не пришибить этого мудака. Если, тем более, мы ничего не можем сделать, то я лучше подожду, пока его приговорят, а потом поищу парочку ребят со связями... – Дин, – укоризненно посмотрел на него брат, – я все-таки адвокат, приведенный к присяге. Я этого не слышал, это прямая угроза, между прочим. И вообще советую тебе избавиться от таких мыслей. Когда Митчелл окажется за решеткой, ему там будет несладко, уж поверь мне. И ребят не понадобится искать. Поболтав остатками пива в бутылке, Дин хмуро кивнул. – Главное, чтобы он там оказался, – сквозь зубы прошипел он. – Окажется. Если что, мы подадим на повторное рассмотрение дела. Найдем других свидетелей и улики. Дин, мы не оставим его на свободе. – Проще переехать его ночью на темной дороге, и дело с концом. – Возможно. Но отправить его в тюрьму, дискредитировать в глазах тысяч его сторонников куда эффективнее. Не забывай, что за ним – целая организация. – Да мне плевать! – рявкнул Дин. – Это все фанатики, им бы лишь попрыгать с бубном, тряся своей праведностью у нас перед носом. Сэм дотянулся до папки, которую Дин небрежно бросил на стол, войдя в номер. – На-ка вот, почитай. Обрати внимание на статью о некой Анне М. Думаю, ты начнешь думать немного иначе. А я в душ и на боковую. Завтра улечу ранним рейсом. Читать все вырезки Дин не стал. Слишком много их было, и слишком неспокойным он себя чувствовал. Он выпил еще бутылку пива, пока Сэм мылся, а потом улегся одновременно с ним. В голове вертелись обрывки прошедшего заседания, беспокойно ворочавшийся в свидетельском кресле Кастиэль сменялся картинкой лысой головы над массивными плечами, обтянутыми пиджаком из тонкой шерсти. Дин забылся тяжелым сном, полным сновидений. *** Сэм встал и правда ни свет ни заря, о чем Дин ему и сообщил в нелитературных выражениях. На это Сэм помахал рукой и отбыл на такси в сторону аэропорта, оставив Дину папку с документами на память. Тот поворочался немного с боку на бок, но в конце концов предпочел встать. На рецепции оказалось, что младший брат заплатил уже за номер, что вызвало у Дина еще один приступ раздражения. Закинув сумку и папку на заднее сиденье, он дернул детку с места так, что на асфальте остались темные полосы. Несколько часов дороги в полном одиночестве под музыку настроения ему не исправили, но он все же немного успокоился. Эллен была в баре, хотя, где же еще было оказаться, если учесть, что ставший за последние два года ее единственным постоянным помощником Дин уехал. Он вошел в "Дом у дороги", привычно пожимая руки и похлопывая завсегдатаев, кивая знакомым и вежливо приветствуя незнакомых клиентов. Где-то на середине зала встретил Эллен с подносом, ловко отобрал его и направился разносить напитки. Обычный суматошный для сотрудников и уютный для посетителей вечер закрутил его, отодвигая мысли о суде, допросах, Кастиэле и отце на задний план. – Ну, как съездил? – наконец нашла время поинтересоваться Эллен. Дин пожал плечами. В зале оставались всего несколько человек, каждый над своим напитком, поэтому он позволил себе присесть у стойки. Устало сгорбившись, он принялся вычищать грязь из-под ногтя большого пальца, используя уголок рекламной упаковки бумажных спичек с эмблемой бара. – Сэм передает привет, – сообщил он наконец. – А вообще... Знаешь, кто там главным свидетелем? – Нет, я так и не успела посмотреть газеты, – Эллен пододвинула к нему открытую бутылку пива. Дин благодарно кивнул и отхлебнул. – Кастиэль. – Не может быть, – в голосе Эллен слышалось неподдельное удивление. – Наш Кастиэль? – Ага, – Дин повернулся боком к стойке, оперся на нее локтем и уставился в полутемный зал. – Наш, мать его так, Кастиэль. Кстати, а ты его документы видела? – Что? Какие документы? – Ну там страховку, удостоверение личности... Права. – Эээ, нет. Дин обернулся к ней. – Хочешь сказать, что он год у тебя проработал, а ты так и ни разу не озаботилась посмотреть в его бумаги? – Ну, – Эллен явно почувствовала себя неловко, – тебя я тоже официально на работу не принимала, а ты вот уже третий год скоро здесь пашешь шесть дней в неделю. Страховку я так и так предложить не могу, расплачиваюсь наличными. – В принципе, да, – Дин кивнул, опять успокаиваясь. – Знаешь, как его зовут на самом деле? – Как? – Джеймс Дуглас Новак. Во как. Эллен покачала головой. – Джеймс... Странно. Наверное, я не смогу к такому привыкнуть. Для меня он Кастиэль. Дин никак на это не ответил. Он просто сидел и пил пиво, ожидая, когда можно будет закрыть бар и поехать домой. *** Папка лежала на столе и не думала исчезать. Дин перекладывал ее с места на место, но почему-то не открывал. Словно мешало что-то. Пока не наступил понедельник, и бар был закрыт. Конечно, дел и в такие дни хватало – в понедельник привозили заказы, которые надо было принять, проверить, а потом расставить на так называемом складе все коробки и ящики с бутылками, уложить в морозильник пакеты с бургерами и замороженной картошкой фри и найти место для всех остальных продуктов. Поначалу Дин помогал Эллен, но постепенно эти обязанности окончательно перешли к нему. В самом начале, пока Эш еще дневал и ночевал в своей комнатушке, он нередко приходил потаскать коробки, называя это занятие своей еженедельной зарядкой, но теперь, после свадьбы, Эш и Джо жили вместе в небольшой квартирке в городе, недалеко от школы, куда Джо устроилась на работу после учебы, и готовились сделать Эллен бабушкой. Поэтому Дин сам встречал грузовик доставки, расписывался в ведомости и таскал-носил-расставлял-раскладывал. Вернувшись в дом к Эллен, где он так и жил в бывшей гостевой комнате, давно уже прозванной "Диновой", он сперва завалился было на кровать и щелкнул пультом от телевизора. Но ничего интересного по ящику не показывали. Дин переключил с десяток каналов и выключил. Потянулся за купленным на заправке журналом, но в этот раз обремененные формами красотки тоже не смогли завладеть его вниманием. В конце концов он не выдержал, встал и взял папку в руки. Верхние вырезки были ему уже знакомы, их он отложил в сторону, а потом ему попались несколько скрепленных степлером листков, копия какой-то журнальной статьи. Название журнала Дину ничего не говорило, обычно он такие не читал. На фотографии был силуэт женщины, темный контур на фоне более светлого размытого фона. "Кто вернет мне десять лет потерянной юности?" было напечатано большими буквами. А пониже, петитом, "Анна М., сейчас студентка колледжа, рассказывает о своих годах жизни в секте "Ангельское братство"." Дин хмыкнул. Ну, почитаем. "Я познакомился с Анной случайно. Мы живем недалеко друг от друга и нередко встречаемся то на улице, то в ближайшем супермаркете. Она всегда производила на меня впечатление открытой, веселой, дружелюбной девушки, готовой прийти на помощь. Вообще, что скрывать, она мне нравилась. Нравились ее большие голубые глаза, длинные ноги, даже ее худоба не казалась болезненной, а скорее изящной, почти изысканной. И это несмотря на старые потертые джинсы и дешевые футболки, купленные на распродажах. Но больше всего мне нравились и продолжают нравится ее волосы. Длинные, густые, ярко-пламенного цвета. Такие, что ее голова порой кажется объятой огнем, особенно когда сквозь них светит солнце. Какой поэтический образ – хрупкая девушка с пылающей главой! Просто из поэзии прерафаэлитов. Я вовсе не собирался писать об Анне статью или брать интервью, когда пригласил на чашку кофе в ближайшую забегаловку, мне просто хотелось познакомиться с ней поближе. Когда мы сели за столик, она убрала длинную яркую прядь за ухо, а потом, заметив, видимо, мой жадный взгляд, с мягкой полуулыбкой сказала: – Это было первое, что я сделала, оказавшись на свободе. Я напрягся. Первая мысль была о том, что Анна, возможно, преступница и отсидела срок за нечто, несовместимое с законом. Но, как оказалось, все было сложнее. Оценив мою напуганную физиономию, она доверительно сообщила: – Я десять лет прожила в секте. И только в двадцать один мне повезло из нее выбраться. Когда я поняла, что никто не сможет больше вернуть меня обратно, я пошла, купила две упаковки краски для волос самого яркого рыжего цвета, какой только был в магазине, и перекрасила волосы. И до сих пор так и крашу их. Каждый раз, когда я смотрю на себя в зеркало и вижу этот яркий цвет, я понимаю, что я – не там. Что никто больше не может запретить мне жить своей жизнью. В тот вечер мы очень долго беседовали. Я понял, что Анна, несомненно, человек невероятной силы воли, который справился с тяжелейшими испытаниями еще в том возрасте, когда ее сверстницы доигрывают в Барби и обучаются пользоваться тушью для ресниц. И мне захотелось рассказать эту историю, историю мужественной молодой женщины, которая отстояла свое право на собственную волю и самоопределение. Мы встретились у Анны дома. Она снимает небольшую квартирку, в которой царит чистота и какой-то особенно спокойный уют. В ней мало мебели, нет телевизора, зато есть огромный стеллаж с книгами. Анна читает много, еще она вышивает, слушает музыку и печет сладкие пироги. Я ел у нее шоколадный торт, это вкуснее, чем разрешено полицией! Итак, мы устроились с кружками кофе напротив друг друга, и я достал диктофон. Поэтому все, что здесь будет написано – это не мои выдумки. Это то, что рассказала сама Анна. Слово в слово. – Я родилась в очень религиозной семье. Точнее, моя мама была очень религиозной. Мой отец... на его счет я не уверена. Но он всегда ходил с нами в церковь и не препятствовал ни участию мамы в церковных базарах, ни моему посещению воскресной школы. Мы жили в небольшом городке, где все на виду, где иметь вид зачастую важнее, чем быть. Мы имели вид идеальной семьей. А вот были ли мы ей? Не знаю. Наверное, все-таки нет, потому что, когда мне было 9 лет, мой отец ушел от нас. И подал на развод. После чего у него появилась другая семья, все в очень короткий период, что наводило на мысли о тщательной заблаговременной подготовке. По крайней мере моя мама так точно подумала, и это, должно быть, оскорбило ее до глубины души. Разрушило весь ее мир. Она не находила больше утешения ни в чем, постоянно пребывала в угнетенном состоянии, не могла принять ни единого мало-мальски важного решения, порой даже выбрать себе платье в магазине. Ей был необходим кто-то, кто хотя бы на время снял бы бремя ответственности с ее плеч. Я понимала, что ей тяжело, и пыталась помочь, но я все же не была для нее авторитетом, и мои решения у нее доверия не вызывали. Мы оказались в ловушке. Учитывая, что при этом нам было необходимо сохранять вид, что все у нас прекрасно, это было вдвойне тяжелее. Спасение, как подумала мама, явилось нам в лице преподобного ангелоравного Захарии, руководителя и духовного наставника церкви "Ангельского братства". Однажды на большое поле за городом приехала целая кавалькада грузовиков и трейлеров, вроде бродячего цирка. Они установили шатры и многоместные палатки, а потом в городе стали рассказывать, что там ведутся службы, во время которых преподобный Захария исцеляет наложением рук от духовных и телесных недугов. Разумеется, мама туда пошла. Сначала одна, потом еще раз одна, а потом взяла меня с собой. На службе было много жителей из нашего города и из окрестностей, а еще много членов самой церкви. Их сразу было видно. Они выглядели такими... просветленными, умиротворенными, счастливыми. Лично мне стало завидно, я хотела бы тоже обрести подобный "ангельский" душевный мир. Я не запомнила ни слова из проповеди, я просто сидела и наслаждалась видом таких прекрасных, как мне казалось, лиц. Мама тогда подошла к преподобному за благословением, и он пригласил ее на "особенную" службу, для избранных, ищущих покоя и мира. Она с радостью согласилась. После этой службы она пришла такой счастливой, я не видела ее такой, даже пока папа был с нами. Она просто сияла. Она сходила на эту встречу еще несколько раз. Встречи были через день, это я помню точно. Потом она записала меня в детскую группу при церкви, в которую я должна была ходить каждый день после школы. Там нам помогали делать уроки, мы вместе готовили еду, пели, рисовали, занимались массой интересных вещей. Кроме того, я познакомилась с детьми из общины, особенно со старшими. Пока община находилась на территории нашего города, они посещали ту же среднюю школу, куда ходила и я. Мне было приятно, что девочки и мальчики, почти уже юноши и девушки, узнавали меня в коридоре и приветствовали. Вскоре я проводила много времени с ними и в школе – обедала, болтала на переменах, а потом вместе с ними после занятий шла в церковь. Там нам рассказывали истории и давали почитать книги, в основном об ангелах и их миссии на земле. Я читала и мечтала стать таким ангелом. Что ж, возможность мне предоставилась раньше, чем я смела думать. Прошло месяца два с приезда общины, и они вновь решили тронуться в путь. Для моей мамы, которая уже втянулась в эту церковную жизнь, такое развитие событий грозило вылиться в катастрофу. Она перестала есть, почти не спала. В конце концов она направилась к преподобному Захарии и стала умолять принять ее саму и меня в лоно "Ангельского братства". Он не отказал, только поставил условием отречение от своей прежней жизни. Я в то время поссорилась с некоторыми своими городскими подругами, которые считали, что все эти "сектанты" – вонючие фрики. Ну да, от них попахивало, все-таки в палатках трудно принимать душ ежедневно, но меня это не отпугивало. Как и то, что они ни с кем не общались, кроме меня и еще нескольких учеников, родители которых начали активно посещать палаточные службы. Мне это казалось невероятно романтичным. Мама подошла к вопросу отречения со всей серьезностью и доселе невиданной решительностью. За какую-то неделю она распродала буквально все, включая дом, машину, свою и мою одежду, утварь, книги и игрушки. То, что не было распродано, она раздарила. Мы остались с небольшими чемоданами с необходимыми вещами и толстой пачкой денег, которая перекочевала к преподобному. Мама стала частью послушников-новициев во взрослой группе, а я – еще не полноправным членом юношеской. Мне было одиннадцать с половиной, когда мы тронулись в путь, сидя на свернутых палатках на полу в одном из грузовиков. Я не знаю, как далеко мы уехали, в любом случае, не меньше двухсот, а то и трехсот километров, учитывая, сколько времени на это понадобилось. Оказались мы на лугу недалеко от какого-то городка, где и принялись расставлять свои шатры. До этого мне не доводилось бывать в спальных палатках, и я была неприятно удивлена тем фактом, что в них не было никаких перегородок, мало того, в них устанавливали двухъярусные широкие кровати, на которых мы спали втроем, а то и вчетвером. Был шатер для девочек и еще один для мальчиков, а еще для мужчин и женщин. Мне очень хотелось увидеть маму и поговорить с ней, высказать ей свои появившиеся сомнения, но общение детей и родителей было строго санкционировано. Просто так до нее было не добраться. За нами присматривали верные члены церкви, которые заботились о том, чтобы мы все устроились. В свою первую ночь я никак не могла уснуть, лежа между двумя девочками одного со мной возраста. Одна постоянно пихалась, у второй был заложен нос, и она храпела, они меня толкали, мне было душно и неудобно. Я не знала тогда, что это станет для меня нормой на много лет. Первые недели в общине я, несмотря ни на что, наслаждалась неведомым мне доселе вниманием. Только потом я узнала, что всех новичков в начале окружали любовью, заботой, уходом. Мне казалось, я нашла невероятное количество друзей. Мне дали новое имя, никто больше не звал меня Анной. Менялось все постепенно. Ко мне привыкли, и я стала одной из многих. Маму я видела очень редко, почти исключительно на совместных службах, никогда одну. Да и времени совершенно не оставалось, весь день был расписан и заполнен, свободного времени не оставалось совершенно. – Анна, расскажи, как была организована жизнь в общине? – Я уже говорила, как мы ночевали. Эти палатки и были основным нашим местом проживания. Зимой в них было холодно, поэтому на зимние месяцы община кочевала к югу, хотя случалось нам и до поздней осени задерживаться в более северных штатах. Самым тяжелым для меня стало отлучение от матери и полное лишение одиночества и самостоятельности. Нам не предоставляли никакого выбора. У нас не было ничего личного, даже белье и одежда принадлежали общине. В нашей палатке были сундуки с одеждой, когда нам было что-то нужно, мы просто бросали грязные вещи в бельевые мешки, а себе подбирали другие по размеру. Вещи были все старые, затертые, тусклые... Я порой скучала по своим ярким футболкам и платьям, которые у меня были, но мама все их раздала желающим. То же самое касалось и книг, и школьных принадлежностей. Конечно, у учеников были "свои" сумки, чтобы не путать тетради, но в целом, у меня не было даже собственного карандаша. – А что со временем? – Мы постоянно должны были что-то делать. Во-первых, никогда в одиночестве, всегда группами. Наш день начинался в пять утра с утренней молитвы, зарядки и водных процедур, потом следовала уборка, потом легкий завтрак, и все старшеклассники шли в школу, а младшие – на занятия в учебную палатку. После школы мы немедленно возвращались в общину, нас забирал специальный автобус, а там мы постоянно выполняли поручения. Утомлял постоянный шум – повсюду в лагере были установлены громкоговорители, и по ним транслировали записи проповедей преподобного, гимны, записанные общинными музыкантами, выдержки из священного писания. Мы много пели разных псалмов или наизусть повторяли определенные тексты. Это сливалось в постоянный фон, от которого было не скрыться. И, разумеется, практически никаких контактов с внешним миром. – То есть вы пребывали в изоляции? – Собственно, да. В школах, где мы учились, с нами мало кто общался. Мы приходили как группа странных новых учеников и исчезали прежде, чем успевали завести дружеские отношения с кем-то не из общины. У нас не было ни радио, ни телевидения, ни денег, чтобы купить газету. Много лет я не имела возможности даже попытаться связаться с отцом. Кроме того, никто из нас практически никогда не оставался один, и все наблюдали друг за другом. – Шпионили? – Хуже. Анна задумалась. Она медленно водила своей ложечкой в кружке с кофе, явно забыв, для чего она ей нужна. – Это... Мы с мамой присоединились к общине в марте, кажется. Я закончила школу в другом городе, уже не помню, в каком. Во время летних каникул мы ездили еще, потом опять начался учебный год... Дело приближалось к Хэллоуину, в школах развесили тыковки из бумаги, все обсуждали свои костюмы. А я не могла понять, почему напряжение в моей группе растет. Все стали нервными, пугливыми. Похоже было на субботний ужас. – Субботний ужас? – Да, – Анна передернула плечами. – Так мы его называли. В воскресенье всегда происходила большая служба, на нее следовало приходить, очистившись. Поэтому накануне, в субботу вечером, мы собирались в своей группе и избавлялись от накопившихся грехов. Нужно было покаяться в чем-то. Но не только. Анна прикусила губу и замолчала. Ей пришлось сделать усилие над собой, прежде чем она заговорила снова. – Мало было признаться самим. Надо было помочь "очиститься" другим. Как нам объясняли, зачастую мы своих грехов не видим. Поэтому хорошо, когда кто-то укажет нам на них. По сути, от нас ждали доносов на остальных членов группы. – И вы доносили? Действительно? Анна кивнула. – Да. Как я пояснила, никто из нас не оставался ни на минуту один. Всегда находились те, кто видел, как ты взяла лишний стаканчик с пудингом после обеда, или плакала, или сказала что-то нехорошее. В субботу вечером перед сном мы все предавали друг друга. И те, о ком рассказывали слишком много всего, бывали примерно наказаны. – Их... били? – Иногда. Чаще это было наказание стыдом. Ставили у позорного столба, отправляли на ночь в палатку к мальчикам и наоборот, обязывали всю неделю носить определенные вещи, чтобы ученики смеялись над ними. Все это должно было способствовать обучению смирения. Оказаться в числе наказанных – этого я боялась больше всего. И вот перед Хэллоуином напряжение стало расти. Я не знала, что произойдет, но чувствовала, что нечто плохое. И я не ошиблась. Это было всеобщее покаяние... В большом шатре для проповедей. Нас заставили выпить по чашке воды со странным привкусом, и слова будто сами полились у меня изо рта. Я припоминала всякие мелочи о своих соседках, и не могла сдерживаться. Между нами ходили помощники преподобного и внимательно слушали. Потом все вышли на улицу, стали вызывать виноватых. Все дрожали, ночь была холодной. Их заставили раздеться донага перед всеми. Потом оставили у столбов. На каждом висела плеть. Любой мог подойти и ударить их плетью. Один раз. Но каждый, а нас было несколько сотен. Я плакала, пытаясь скрыть слезы. Но самым страшным оказалось... Я увидела свою мать. Она подошла в числе первых, сорвала плеть с крюка и принялась раздавать удары, невзирая на то, кто перед ней – крепкий мужчина или девочка лет тринадцати. Я видела ее лицо и не узнавала свою маму. Это продолжалось далеко за полночь. Я думала, что оно никогда не закончится. И главное, – Анна горько усмехнулась, – никто, ни один из наказанных не протестовал. Не пытался уйти от ударов. Не прикрывался. Они стыдились, стыдились так, что у них ни на что не хватало сил. – Ты оказывалась в числе наказанных? Анна медленно чуть сдвинула кофточку с плеча, и я увидел след старого шрама, уже почти разгладившийся, но все еще видимый. – Он не единственный, – произнесла она. – Мне было пятнадцать, и я хотела уйти. Мне наглядно показали, что эта опция в договор не включена. – Но ведь как-то тебе удалось выбраться? Она кивнула. – Я решила покинуть секту, а для этого мне надо было разыскать отца. Я не могла добраться до телефона или компьютера с интернетом сама, поэтому я принялась искать себе подруг за пределами общины. – Это было возможно? Анна пожала плечами. – Я старалась. Выбирала не слишком популярных, но неглупых девочек, которым просто хотелось иметь подругу. Была милой, ненавязчивой. Я старалась следить за своим внешним видом, чтобы не отпугивать их. Как правило, договаривалась с ними вместе подготовить реферат или какой-то проект. И потом подводила их к тому, чтобы они пригласили меня домой. Тогда у меня было оправдание, почему я иду к ним. А у них дома я наслаждалась нормальной жизнью, которая для меня превратилась в нечто недостижимое. Ела их еду, смотрела телевизор, слушала музыку. Пыталась найти отца, что оказалось весьма непростым занятием. Он переехал, и я искала его в разных сетях, используя только имя. А что мне оставалось? У меня ушли годы. – Годы? – Да. Мне исполнился двадцать один, когда я сумела найти его, и он меня забрал. Я сбежала, по сути. – А твоя мама? – Она все еще там. Надеюсь, она в добром здравии, потому что никакой настоящей медицинской помощи в этой общине никому не положено. – Тебе было тяжело адаптироваться? – Да. Очень. Я настолько привыкла скрывать свои мысли, эмоции, любые порывы, что до сих пор мне приходится порой делать над собой усилие, если я хочу кому-то улыбнуться. И тогда я беру прядь своих волос и смотрю на нее. И вижу ее цвет. И я знаю – я свободна и вольна делать то, что пожелаю. Анна допила свой остывший кофе так, как пьют чарку победители, и гордо посмотрела на меня. И в тот момент я понял, что влюбился. Мы уже не первый год вместе. И мы счастливы. Вопреки всему." Несмотря на слишком пафосное завершение, интервью Дину понравилось. Он задумался, каково это было бы – прожить двадцать пять лет в такой общине. Неделя за неделей бояться, что тебя накажут за одно неверное слово или неловкое движение. Никогда не быть одному, всегда в толпе, всегда в одуряющем шуме. Даже ночью не иметь возможности уединиться. Представил холодные палатки, чужие тела рядом с собой под одеялом, прикосновения, нарочные или нет, от которых не скрыться и не уйти, и содрогнулся. А потом уйти и пытаться выстроить не только свою жизнь, самого себя выстроить заново. Читать в папке Дин больше не стал. Вместо этого он позвонил Сэму и предупредил, что на слушания больше не приедет. Если он понадобится – другое дело. А просто так... Хватит.