Разомкнутый круг

— …три, два, один. Вы глубоко вдыхаете и медленно выдыхаете. Начинаете полностью чувствовать своё тело. Можете открывать свои глаза, — Рицка склоняет голову чуть вбок, к левому плечу, не чувствуя, как чёрные пряди волос скользят по открытой в вороте джемпера шее, и наблюдает, как взгляд мужчины становится осмысленным и немного неуверенным. — Как чувствуете себя, Нишиока-сан? — Не знаю… Странно. Будто… Не могу объяснить. Словно всё с ног на голову перевернулось, — бугай с недоумением смотрит перед собой, а потом переводит непонимающий взгляд чёрных глаз на Рицку. — Сенсей, что… вы сделали? — Ничего особенного, — успокаивающе говорит Рицка и чуть заметно бросает взгляд на Соби с книгой в руках, что остановился в проёме двери комнаты, и вновь смотрит на мужчину, убивавшего ни в чём неповинных, зная, что и слова не скажет о том, что применил Силу Жертвы, чтобы изменить глубинное восприятие действительности, и убрал деструктивные составляющие его психики. — Если что-то будет беспокоить — страхи, сны, мысли, — обращайтесь. — Хорошо, сенсей. Я могу идти? — мужчина медленно поднимается с кушетки и натыкается на вышедшего из комнаты блондина. — Здравствуй, Агацума-сан, — кивает он ему, сам не понимая, почему он не так давно воспринимал этого мужчину с такой неприязнью. — Здравствуй, Нишиока-сан. Сенсей, могу я спросить вас кое о чём? — Соби кивает в ответ преступнику, едва заметно хмурится, но, справившись с собой, остаётся спокойным, видя, как кивает Рицка, и как, прикрывая за собой дверь, уходит мужчина, которым уже как полторы недели вплотную занимался молодой врач. Как только они остаются одни в кабинете, по светлой комнате разливается тишина, звенящая внутри серебряными колокольчиками, глухая ко всему внешнему, наносному, впитывающая в себя их мысли и чувства, разные, сумбурные, разорванные, но спешащие, дерзкие. Первый наплыв лихорадочных чувств ушёл, не оставив после себя ничего, что бы напоминало о том, что Соби принял правду, принял её как само собой разумеющееся, хоть и не веря, и сомневаясь минуту за минутой. Рицка первые дни ходил словно сам не свой, равно как и Соби, всё воспринимал случившееся, как нереальность, несмотря на обратное. От всплесков собственной Силы и произвольного развёртывания чёрного полога её пространства кружилась голова, тело слабело, и очень хотелось, чтобы всё поскорее закончилось. А потом всё как-то пришло в норму, и Система больше не вызывала нервозных движений. Но нить их Связи оставалась всё же ничтожно тонкой, что смущало обоих, да и искусственная никуда не делась, даже если не глядеть на то, что не была активной. Взгляды пересекаются, переплетаются, сплавляются в один, вопрошающий и отвечающий, безмолвно, но понимая, улавливая то необходимое, что тревожит, теребит невысказанным. — Ты хотел что-то спросить. Рицка чуть заметно улыбается мужчине, с ожиданием глядит в его спокойное лицо, но знает, что это всего лишь маска. — Ты использовал Силу. Не вопрос, а утверждение, констатация факта, с каким-то надрывом, непониманием, несогласием. — Да, использовал. Это было необходимо, а ещё я хочу проверить одну гипотезу. Подтвердится — хорошо, а если нет — ему хуже не станет. Рицка медленно подходит к мужчине и в нерешительности останавливается, заглядывает в остановившийся взгляд синих глаз, понимая, что Соби сейчас не здесь, не с ним, не в этой комнате, и судя по расширившимся чёрным зрачкам, вспоминает он не самое приятное. — Соби, — тихо-тихо, на грани слышимости, а ещё — протянуть руку и коснуться горячими пальцами холодной руки, что крепко сжимает книгу, чуть развернуть на себя. — Соби! — Да? — только губы шевелятся, голос безмолвствует, лицо остаётся всё таким же отстранённо-отсутствующим. Вздох, дрожь, потеплевшая ладонь, прикрытые пушистые ресницы и осмысленный взгляд потемневших синих глаз, показавшийся из-под чёрных стрелочек. — Что? — Я сказал что-то не то? Ускользающее понимание, что что-то неправильно, или наоборот, слишком правильная догадка, о чём именно думал Боец. — Всё хорошо, Рицка. Парень только смотрит в ответ на мужчину, раздосадованно думая о том, через что ещё ему придётся продираться к нему, через какие мысли, через какие домыслы и страхи. Фиалковый взгляд останавливается на тёмных буквах Имени, парень глядит отсутствующе, мимо, сквозь уродливые шрамы, не замечая, как Соби застывает изваянием и не шевелится, только смотрит в ответ — напряженно, а потом отводит взгляд, прикрывает ресницы вновь и тихо, неслышно, вздыхает. Не единожды уже он так вглядывается в его рубцы на шее. От этого взгляда хочется скрыться, этот взгляд словно наказывает его за повиновение другому, не ему. Рицка медленно поднимает руку, проводит ладонью по предплечью руки мужчины, добираясь до ключиц, касается пальцами изуродованной кожи, сжимает губы в тонкую полосу, щурится от застилающей разум глухой ярости, но ведь… он не виноват, не виноват! Он и сам не осознаёт, что делает, что пользуется своей наполовину пробужденной Силой, которая начала проявляться с его появлением, а потом так же тихо ушла, свернулась калачиком в груди, более не показывая себя во всей своей мощи, и вновь проявила себя после нежданной встречи. — Рицка! — глухо, надорвано, со стоном, прикрытые ресницы трепещут. Рук не отнять, он и не слышит его неровного возгласа, только действует интуитивно, подчиняясь самому яростному желанию. Сила перетекает из рук в шрамы, которые тут же вскрываются, начиная кровоточить, и Рицка хмурится, закусывая губу, размазывает его кровь, пачкая светлую футболку и свои ладони, но рук не отнимает, чувствуя, как Сила стучит в висках учащённым пульсом, слаженно перекликаясь с одной единственной мыслью: «Свободен-свободен-свободен! Ты будешь свободен! Ты свободен!» Никто из них не слышит глухого стука — упавшая книга раскрывается на неизвестной странице, выскользнув из разжавшихся пальцев, и сопряжённого с ним тихого звона — Система распахивает свой купол над ними, а Рицка только глубже концентрируется, делясь Силой, направляя её, подчиняя своему желанию, не чувствуя ни усталости, ни слабости, ни наступающего головокружения. Соби вновь тихо стонет, сводя вместе изломленные от боли брови и крепко зажмурившись. Едва пошатнувшись, резко вскидывает руки, ухватываясь ладонями за бедра Рицки, стараясь удержаться и не грохнуться навзничь, необдуманно вжимая пальцы в чёрную неплотную ткань джинсов, и позволяет рукам Рицки путешествовать по набухающим кровью рубцам. Сила вымывает из сознания не только многолетние запреты, она рвёт в клочки установки, освобождает от всевозможных приказов, стирает в мелкий пепел всё, чему его подвергали, разрывает все связи с прошлым. Телу невыносимо больно и хорошо, Силы так много — она захлестывает многотонной волной, как цунами, омывает Бойца, напитывая собой каждую клеточку, каждую мысль, каждый рваный вздох. И крови так много, невозможно много, Рицка скользит ладонями в её металлическом влажном запахе, не замечая, как хмурится от этого приторно-горького запаха, как неосознанно разрывает нити Связей — всех и полностью. Их нить исчезает первой. Система заходится гулом, дрожью, всполохами фиолетового и синего, а потом резко наступает гулкая тишина, и она свертывается так тихо, что они не замечают, оставаясь на месте, не шевелясь, неподвижными статуями замерев и не разорвав контакта рук с телами. Соби пытается отдышаться, впервые — со времён своего детства после смерти родителей — ощущая небывалую лёгкость во всем теле, в мыслях, душе; блоки, сдерживающие волю, желания и сердце, пали, даруя свободу — неожиданную для него, непонятную, и в ту же секунду становится так страшно, и трудно, и тяжело принять её, познать все её грани, и хочется закричать в голос, и нет возможности, и только губы плотно сжимаются от бессилия. Рицка медленно отнимает от шеи мужчины свои руки, выпачканные его кровью, неспешно подносит к своему лицу, всматривается в ало-чёрную соль сквозь стёкла очков и не может вымолвить ничего. В голове пусто, и едкая тошнота подбирается к горлу с глубины желудка. А Соби вдруг с какой-то не присущей ему ясностью осознаёт, что теперь нет ничего — ни Имени, ни Связи, ни Силы. И — они больше не Пара. Словно никогда и не были ею. Ладони сами соскальзывают с бёдер парня. Он — чужой, абсолютно незнакомый ему человек, что стоит напротив; чужой внутренне, не внешне. И будто только сейчас он замечает, насколько Рицка Взрослый — ушек и хвоста нет. Словно до этого не замечал ничего, видел перед собой всё того же маленького Рицку, каким он ему запомнился перед расставанием. Он отступает на шаг назад, потом ещё и ещё, в конце опираясь спиной в стену и неотрывно глядя в лицо Рицки, соскальзывая на его макушку и обратно. Ошарашенность и бессилие пополам с непонятной горечью, что искривляет его губы в усмешке. В груди вдруг становится неимоверно холодно и больно, и вопрос всплывает сам собой — а был ли изначально выбор, и было ли разумно надеяться на что-то кроме? Но — он выбирал, но его — не выбирали. Никто не ждал его. Никто не искал. Он никому не был нужен просто потому, что он есть. Непреложная необходимость была у него, но для него её не было. Ничего не было. Это больно и тяжело признавать для самого себя, смотреть в лицо очевидным фактам. Да ещё и разрыв, что глухой тяжестью отдаётся в солнечном сплетении. Соби качает головой, словно возражая самому себе, и тихо уходит в комнату, оставляя Рицку одного в кабинете, чтобы вернуться с мокрым полотенцем для него. Но, вернувшись, едва успевает подхватить оседающего на колени парня с побелевшим до зелени лицом и отвести в ванную. Рицку рвёт до последнего спазма, до горькой желчи, организм не принимает и крупинки воды, ослабевает, и только руки мужчины не позволяют упасть на холодный кафель. Соби умывает его лицо, отмывает его ладони, отводит в комнату, усаживает на кровать, переодевает в чистую рубашку, заставляет лечь и кладёт на лоб мокрое полотенце, замечая, как хмурится Рицка от сковывавшей его боли. Кабинет встречает его тишиной, и он опускается на диван, устало откидываясь на спинку. Он не может находиться рядом с ним. Теперь не может. Не должен. Рицка для него недосягаем, как утренняя звезда, мелькнувшая на небосводе, слишком далёкий, слишком чужой, слишком… не его. А был ли он вообще когда-нибудь его? Даже несмотря на то, что он признавал его своим Бойцом, и то, что знакомил с друзьями, и то, что столько времени они проводили вместе… И то, что в конце концов он оказался жив… Стоило ли вообще на что-то надеяться? Мечтать? Желать? Ему казалось, что после расправы с Безлунными он никогда не сможет посмотреть на мир прежде. Тем более на мир Системы. Но после того, что сделал для него Рицка, даже спустя столько времени, в нём пробудилась жажда к жизни. К такой жизни, где он может мечтать. И всё разрушилось в одночасье. Но это не вина Рицки, а его собственная, и всю горечь от этого яда, расплесканного так нечаянно, придётся пить самому. Он не знает, сколько времени он так просидел, думая и не думая вовсе, проваливаясь в какое-то безвременье, пустоту одиночества, которую он чувствовал всегда, и теперь это не стало исключением, а лишь усилилось. Он распахивает ресницы, почувствовав прохладу своей кожей, и расфокусированно глядя перед собой, понимая, что успел задремать. — Ты ничего не должен… — отстраняя его руку с полотенцем от своей шеи. — Всё… хорошо. Со мной всё хорошо. Я сам справлюсь. — Соби, почему ты?.. — в глазах напряжённое непонимание, полотенце приземляется на ногу мужчины. — Что ты?.. — Ты волен поступать, как считаешь нужным, — молчание прерывается глухим голосом спустя минуту, и взгляд, метнувшийся на его голову и вновь скрывшийся за длинными ресницами. Он всё решил для себя. — Я всё пойму. Не переживай. — Что?! — задохнувшись до спазма. Он рад бы высказаться нецензурно, да слов не хватает. — Да ты! Да как ты вообще!.. — Рицка, я всё понимаю и принимаю твой выбор. Со мной… всё будет хорошо. Но ты не был обязан… — слова даются с трудом, он не может смотреть на него. Слишком тяжело, слишком больно, но эта боль, как лекарство — от надежды, от веры, от всего. — Соби! — горько, безумно горько, и голову обносит, и хочется ударить, но не его. От понимания, что он вообще умудрился сказать только что. И — из-за чего. Он не дурак, понял, куда именно посмотрел Соби. И к чему были сказаны эти слова. Ударить хочется неимоверно, аж сжавшиеся кулаки сводит от напряжения. Но не его. Сеймея. Мутузить так, чтобы осталось только кровавое месиво. Или себя — за слабость, за веру, за… Неужели выбор был… вернее, его попросту не было? А была только необходимость приказа, и зачарованные слова, которым он, хоть и не сразу, но безоговорочно поверил? Слабость даёт о себе знать, в глазах темнеет, но он упрямо стоит около него. — Рицка, я… действительно понимаю. Ты ведь не знал, что я жив, так что не ищи бесполезных оправданий, — голос бесцветен, слишком тусклый, неживой. — Не жалей, Рицка. И я тоже не буду. — Да ты понимаешь, что говоришь?! — он хватает его за руку — откуда только силы берутся? — заставляя взглянуть в своё лицо. — Да я!.. А ты! — он устало машет рукой и отворачивается, отпуская его руку, опускает голову и плечи и глухо говорит: — Значит, так ты заговорил после всего. Значит, всё было ложью, а я так самонадеянно верил. Словам твоим верил. Тебе самому верил. Но ты ведь… никогда и не хотел быть… со мной, не так ли? Отчего вообще завязался этот разговор, Рицка так и не может понять. Словно после того, что произошло, у них рецидив случился, причем — у обоих. Необратимый. — Хотел, но… Рицка, сейчас это не имеет значения. Я не хочу обременять тебя своими желаниями, — он ничего не предпринимает — ни обнять, ни просто коснуться. Только смотрит перед собой, говоря больше себе, чем ему. — Да к черту, Соби! Если хотел, тогда — почему? Почему?! — но от запала ничего не остаётся, словно весь воздух выпустили, и он, отступив на несколько шагов, обессилено опускается в кресло, ставя локти на колени и упираясь подбородком в сомкнутые руки. — Хочешь сказать, что всё было — зря? — Нет. Взгляд такой колючий и напряжённый, словно его сейчас хлёстко ударили по щеке, по ощущению очень похоже, и больно. Безмерно, дико больно. Больно Рицке. От собственных слов. — Считаешь, что я тебя предал? — он сам себя не слышит, только понимает, что собственные губы приходят в движение. — Нет. Усталость на бледном лице, но взгляд ясный, всё понимающий, только бесконечно тёмный и как будто пустой. И от этого взгляда становится безнадёжно тоскливо, горше от секунды к секунде, и плакать хочется отчего-то, но он не посмеет. Только не сейчас. — Думаешь, что я встретил своего Бойца? — слова режут наживо, вспарывают мысли тонким скальпелем, с наслаждением впивающимся в тугой клубок чувств. Ответом служит упрямое молчание и спрятанный за прикрытыми веками взгляд. Можно предположить всё что угодно, но почему-то именно это приходит первым в голову. — Дурак! Какой же ты дурак! — он резко поднимается с кресла, обходит его и, схватив со стола пачку сигарет, отходит к окну. — Нашёл, что предположить и выводы сделать. Да ещё какие! — первая затяжка обжигает едким дымом горло и пустой желудок, что вновь отзывается спазмом, и Рицка кривит губы, превозмогая непроизвольную дрожь тела. — Не надо, Рицка, — он тихо подходит к нему и незаметным движением отбирает у него сигарету. — Тебе было плохо. Может стать еще хуже. Не надо. — Да теперь-то что?! — гнев и досада выплёскиваются наружу, и он не в силах удержать, уместить их в себе. — Какое дело до моего здоровья?! Отстань! Если думаешь, что я!.. — он с силой ударяет кулаком по подоконнику. — Да я в Систему только с тобой и вхожу! А как узнал, что ты погиб, так вообще зарёкся. А ты! Да я тебя всегда хотел освободить и от Имени, и от того, что в тебя понапихали в Лунах! А ты… Перехватить его руку, почувствовать сотрясающую его дрожь, слышать звенящий от негодования и досады голос, осознать, что он только что сказал… И замереть, не выпуская его холодных пальцев, впитывая вновь изменившуюся реальность, вглядываясь в его тёмные и усталые глаза, и не понимать, ничего не понимать. Круг боли, отчаяния и безысходности с треском разомкнулся и выпустил на волю доселе сдерживаемые, подавляемые чувства, мысли, действия. — Я не достоин такой почести, как освобождение от всего этого, Рицка. Но благодарен тебе за это. Спасибо, — голос подводит, так бессовестно подводит, что стыдно от самого себя, от своей неуёмной благодарности, ведь для него никто такого не сделал бы. И коробит от собственной неукротимой и неосознаваемой ревности. — Рицка… Ты волен быть с кем угодно. Я не осуждаю тебя. Просто… — Просто… Что? Да ты… соображаешь, что говоришь?! — Рицка устало приваливается к нему всем телом, упираясь лбом в тёплое плечо, и голос становится тише, совсем переходя в шёпот. — Это не было обоюдным желанием. Не с моей стороны. — Ничего. Прости, — Соби не находит слов, чтобы оформить мысли и правильно высказать их. — Тогда… — Я не хотел, но меня… заставили, — Рицка прячет взгляд, лицо, приникает к Соби, обхватывает слабеющими руками талию, но руки не держат и плавно опускаются на бёдра мужчины, пальцам цепляясь за ткань хлопчатобумажных брюк. Долго молчит, собираясь с духом, и резко, на выдохе, выпаливает: — Не спрашивай — как. Не отвечу. И не потому, что не могу. Не хочу вспоминать. Прости, что не дождался тебя. Соби мягко обнимает его, не даёт упасть, прижимает к себе, утыкается носом в вихрастую макушку с упрямыми, как и их обладатель, волосами. И растерянно глядит перед собой. Его слова не укладываются в голове — ни их звуки, ни значения. И внутри всё переворачивается. Он и подумать не мог, что всё обстоит — так. И так совестно становится и перед ним, и перед собой. И так горько, что не смог предотвратить то, что случилось, и что по причине этого так больно обидел его, он видит, понимает, чувствует, что — обидел и что надолго его слова оставят неприятный осадок. — Кто? — жёстко, слишком жёстко, аж самого коробит интонация, но он не может себя остановить. — Тебе лучше не знать, — Рицка зарывается лицом в его плечо, стараясь не выдать свою дрожь. Всё так… неправильно, но изменить ничего, увы, нельзя. Если бы он только мог, то он всё сделал бы, чтобы этого не произошло, чтобы не было больно им обоим. — Прости. Прости меня, Рицка. Прости. Он укачивает его в своих объятиях, мягко целует волосы, ласково гладит ссутуленные плечи, спину. Не может отпустить, просто не может. И с чего он подумал, что Рицка мог так поступить с ним? Что может не быть с ним. Что не захочет. Что… — Ты ведь не знал. Просто… Скажи мне, если мой выбор не состыкуется с твоим — я пойму, — Рицка медленно отнимает голову от его плеча и отодвигается сам, заглядывает в его удивлённое и растерянное лицо. — И отступлю. — Теперь мы с тобой равны, — так горько, но правдиво, и слова отчего-то даются с трудом, но их необходимо озвучить, чтобы впредь не обидеть его. Взгляды встречаются в неравном упрямстве. — Ты о том, выбрал ли я тебя? — Да. Потому что тебя я выбрал ещё тогда — до воскрешения Возлюбленного, — он смотрит прямо, в синие глаза, намереваясь увидеть ответ прежде, чем услышать. Соби чувствует, как задыхается от этих правдивых в своей простоте слов, как становится нестерпимо горячо в груди, как хочется шептать извинения за свои мысли, за свои догадки, за свою ревность, с которой совладать невозможно, шептать о том, что он уже давно его — ещё с первой встречи, с первого робкого поцелуя. Но это стало бы неприглядной ложью, потому что Рицка влился в его истерзанную душу медленно — капля за каплей, а значит, и он стал его не так скоро, как рисует разбушевавшееся сознание. Но от этого правдивая суть чувств, желаний, стремлений не изогнулась под жёстким натиском, сохранив свою силу. Рицка видит в его глазах ясный проблеск понимания, приятия и чего-то более глубокого, затягивающего в свои сети, тревожащего своей невысказанностью, необъяснимостью, неопровержимым присутствием. — Я люблю тебя, Рицка, — тихим придыханием расцвечивается сама суть, и признание, и желание, и согласность — всё в этих трёх словах. Он сам немного теряется от той мощи, с которой эти чувства рвутся наружу. Так бескорыстно, бесхитростно, открыто, что спазм сжимает горло, и Рицка силится улыбнуться, но выходит скованно и немного дико. И он вместо ответа скользит руками по бокам, по груди мужчины, обхватывает ладонями его лицо, заставляя чуть наклонить голову. — Тогда, пожалуйста, будь моим, Соби. А я буду твоим, — тёплый выдох в самые губы. — Будь, Рицка. И я буду, — не удержаться и прихватить губы губами в ответ. Неосознанность, потребная необходимость и неостановимость поступков, действий. — Вместе, — упрямо, отстраняясь на неполный вдох и заглядывая в глаза. — Только вместе, Соби. Если только ты… — Вместе. Мне не нужен никто, кроме тебя, Рицка, — без улыбки, полный серьёзности голос, не надеясь, но веруя. Глаза в глаза, признавая осознанность выбора, сплавляясь в нечто неразрывное, вечное, за неосуществимостью разорвать, переплетаясь в единое, целое, за невозможностью остановить и остановиться, да и зачем, когда и так всё понятно до последнего вздоха, взгляда, прикосновения, но от этого всепоглощающего чувства единения становится страшно, безумно, неистово страшно, невозможно тревожно, что сердце заходится в надорванном ритме. И непереносимо оторваться от него, и стон тает на чужих губах, и сладкая горечь поцелуя пьянит, туманит разум. И так бессовестно хорошо, и губы так бесстыже ласкают губы, так мокро, гладко и горячо, сводя с ума своей бесконтрольностью и невозможностью впрок напиться его дыханием. Спутываются мысли, сомнения, надежды, мечты. И боль, досада, обида, вина за греховность мыслей, поступков, не-действий переплетаются между собой, но истаивают под натиском пробудившейся страсти, что горяченными языками оплетает тело. С трудом отстраниться, чтобы глотнуть воздуха и заглянуть в глаза, отозваться дрожью и прижать, вжаться всем корпусом, притиснуть к себе, ни за что не отпускать, и пить горячие вздохи, впитывать в себя жаркий запах тела, и тихий стон давно любимого голоса, и заставить себя не жадничать. — Я люблю тебя Рицка. Люблю. Хрипло, чуть надорвано, как мантра, как стук сердца и долгое падение куда-то в пустоту, зная, что родные руки подхватят, не давая разбиться. — Да. Я тоже. Люблю. Люблю тебя, Соби. Пройтись кончиками пальцев по щеке, прикрыть веки, дрогнуть ресницами и вновь встретиться губами в жарком пленении, позволяя, разрешая всё, что было запретно, неизвестно до этого момента, и зубы прикусывают нежно, осторожно, даря наслаждение, с толикой боли, но от неё желание распаляется ещё больше, жарче. Руки скользят по телу, заставляя его содрогаться в предвкушении удовольствия, которого они оба никогда не испытывали. Рицка с тихим бесстыдным стоном, от которого сам же и смутился, на мгновенье отстраняется от мужчины, заглядывает в штормные глаза, робеет от откровенного взгляда. Сомнения вдруг вспыхивают яркими всполохами, тревога застилает разум и гасит желание, но он глубоко вдыхает, чтобы угомонить свой страх, и вновь напряжённо прижимается к нему, прикрывая ресницы и слепо ища его губы, что тут же нескромно отвечают ему. Они не помнили, как добрались до постели, только руки и губы, что медленно освобождают от рубашки и дарят томную нежность, лелеют мгновения робости и доверчивой открытости другому, с неясной тревогой того, что будет, если довериться полностью, только неслышные вздохи, перекатывающимися волнами от одного другому. Соби едва заметно улыбается, окидывая ласковым взглядом раскинувшегося перед ним Рицку, такого взрослого, красивого, отзывчивого. Его. Он действительно его, и так упоённо хорошо, что страшно. Склоняется над ним, невесомо проводит кончиками пальцев по тёплой коже груди, гладит ключицы, тревожит соски, целует податливые губы, заглядывает в расширившиеся тёмные омуты зрачков, утопая в них на долгие секунды, касается его с трепетной ласковостью, изнеженной робостью, будто сам ничего не знает, но желает познать. Рицка облизывает губы, несдержанно стонет от действий мужчины, отдаваясь во власть любимых рук и губ, вдруг понимая, что именно так и должно быть всё: и иступленная жажда, и мучительное томление, и жар, что сжигает изнутри, и всё поглощающее желание удовольствия, которым хочется поделиться. Что он и делает, протягивая навстречу руки, тянет за край футболки, заставляя мужчину её снять и откинуть в сторону, ведь желание касаться неодолимо; вглядывается в напряжённое, улыбчивое лицо и с серьезностью улыбается в ответ. Соби не противится столь очевидному желанию парня, позволяет его рукам скользить по коже, изучая и ощущая предательскую дрожь его тела от множества запретов, от тотального контроля над своим подсознательным, который медленно, но верно сдаёт свои позиции. Прикрывает ресницы и чувствует, как руки любимого человека обхватывают стальными тисками, тянут к себе, побуждая опуститься всем весом, соприкоснуться обнажённой кожей, задрожать ощутимей, рвано вздохнуть-выдохнуть, упереться лбом в смуглое тёплое плечо, ощущая тонкие пальцы, скользящие по старым рубцам на спине. Тихим шёпотом на ухо о любви, нежности, страхе; поднять голову и оказаться взглядами близко-близко, безмолвно понять и принять, позволив, поверив. Рицка тянется, отрывая голову от подушки, целует сухие губы, обхватывает талию мужчины ногами, прижимается тесно-тесно, что-то шипит сквозь стиснутые зубы, но с улыбкой ластится к мужчине, что неспешно нежит ладонями его трепещущее в предвкушении тело. Желание разрастается, как морской шторм, непреодолимый, ищущий своего исхода, но не чувствует нужного отклика в теле другого, необходимого, нужного, важного. Соби мягко отстраняет от себя его руки, целует каждый палец, скользит по внутренней стороне ладони, трогает линии сердца и жизни влажным языком, ощущая, как выгибается от ласки парень. Кладёт его руки себе на плечи, и пальцы тут же впиваются в гладкую кожу, невесомо целует сомкнутые ресницы, покрытые бледным румянцем скулы, касается губ, скользит по шее к ключицам, заставляя метаться под нескромными прикосновениями, спускается ниже, едва заметно лаская, разжигая доселе неизведанное желание. Рицка сорванно дышит, пульс громко стучит в висках, разум затмевает сизый туман бесконтрольного желания, он не понимает, не успевает за руками Соби, за его губами, что дарят слепое наваждение, позволяет его пальцам стянуть джинсы и задержаться на стройных бёдрах. Он расфокусировано смотрит на него из-под полуопущенных ресниц, замечая изломленность тонких бровей, напряженный взгляд и улыбку. — Рицка, что мне сделать для тебя? — голос чуть хриплый, томный, он ещё никогда не слышал такого его голоса. Длинные чёрные ресницы распахиваются шире, он растерянно смотрит на него: не ожидал такого вопроса и не знает ответа на него. — А тебе чего бы хотелось? — справившись с дыханием, интересуется парень, ловя пальцами тёплые губы, скользя по ним самыми кончиками, наблюдая, как осторожные зубы прихватывают их и отпускают. — Я первый спросил. — Вредина. — Зато твой. — Мой. И любимый. Мой любимый вредина. Тихий смех, глаза в глаза и тишина, изредка прерываемая вздохами и запоздалым протяжным стоном. Соби решает сам, как доставить удовольствие Рицке, и парень мечется на простынях, забывая себя в удовольствии от рук, губ и влажного, скользкого, гибкого языка, вскидывает навстречу бёдра — движение неостановимо, неосознанно, слишком желанно, как и несдержанные приглушенные кистью собственной руки стоны, рваные выдохи, неразборчивый шёпот. — Ты… Соби! Со-о-оби… — забившись в его нежных руках, выгибается навстречу горячему рту, вцепляется пальцами в пшеничные пряди, пригибая его голову ещё ниже, до конца. Перед глазами разноцветные вспышки, волны удовольствия гуляют по всему телу, нега разливается патокой, и он, с трудом подняв веки, с нежностью смотрит на облизывающегося мужчину и, схватив его за руку, тянет к себе, чтобы впиться в покрасневшие влажные губы. Соби, когда поцелуй заканчивается, с улыбкой устраивается на подушке и притягивает к себе Рицку. Тот долго возится, вздыхает, обнимает его, а потом всё решается. — А ты? — Мне хорошо, — в голосе слышна улыбка. — Но… — с недоумением. — Тебе было приятно? — лёгкий поцелуй в мокрый висок. — Да. Спасибо, Соби, — он целует тёплую кожу около самого сердца, что частит своим ритмом. — Вот и хорошо, — он зарывается носом в смольные пряди и прячет взгляд под ресницами. — Но всё же, ты… — вновь предпринимает попытку парень. — Я… — тихий протяжный вздох. — Мне сложно. — Соби? — в голосе непонимание и лёгкая тревога. Но вместо ответа мужчина добирается до губ Рицки и медленно, вдумчиво целует его, желая, чтобы он забыл о вопросе. — Думаешь, я забуду? — тяжело дыша, хрипло спрашивает парень. — Не надейся. — Упрямец, — тихо фыркает Соби и вновь вздыхает. — А сам? — пристально смотрит на него Рицка. — Сдаюсь, — примирительно улыбается тот и прячет взгляд. — Ну и? — допытывается Рицка, знать причину так важно и надобно, что сил терпеть не остаётся. — У меня никого не было, так что мне… немного сложно, — уткнувшись лицом в подушку, негромко и медленно проговаривает мужчина и чувствует, как тёплые руки обнимают, притягивают к горячему телу, заставляя зарыться в тёплое плечо, и губы скользят по волосам, целуя. — Не переживай. Разберёмся мы с твоей… проблемой. Рицка устало вглядывается в монитор ноутбука. Общая картина никак не желает складываться, и от этого он раздражённо крутит колёсико мыши, раз за разом вчитываясь в текст. Складывается впечатление, что он упускает что-то из виду. Какую-то деталь, незначительную на первый взгляд, но необходимую. Он вздыхает и сворачивает документ. Видимо, сегодня главная часть диссертации не желает быть оконченной. Рицка хмыкает на эту мысль и встаёт из-за стола, снимая очки и кладя их рядом с ноутбуком, и отходит к окну, чтобы открыть форточку и прикурить. Возможно, что у него ничего не выходит с диссертационной работой по той причине, что мыслями он совсем далек от неё. Тихие шаги, тёплые руки обвились вокруг талии, подбородок опустился на плечо, и тёплое дыхание щекотливо пробежалось по шее. Но спустя минуту уютное молчание прерывается тихим обезличенным голосом: — Это ты подал заявление в суд? — Да. Как прошла встреча? — затушить сигарету, выпустить дым, откинуть голову на его плечо и ласково погладить руки, что обнимают. — Хорошо, — Соби чуть меняет позу, удобнее устраивая Рицку в своих руках. — Рассказал? — он и рад бы не спрашивать, но это необходимо. — Только часть, — едва заметно вздохнув и зарывшись носом в тёмные пряди. — Почему? — с непониманием. Он не рассказывал ему, но Рицка был уверен, что адвокату он поведает всю версию произошедшего в ту ночь. — Не думаю, что они поймут, отчего я выполнял приказ, когда, по их мнению, мог отказаться. Ведь причина моего безоговорочного повиновения кроется в Связи. А они ничего не знают о таких, как мы. — Ясно, — вздыхает Рицка, прикрыв глаза. — А мне не расскажешь? — вновь предпринимает он робкую попытку. — Нет. Прости. Рицка не поворачивается, только неловко пожимает плечами, плотнее приникает к Соби и молчит. А что ответить на это? Раз не хочет, нет смысла настаивать. Да он и не стал бы. Захочет — расскажет. Не захочет — значит и не надо ему это знать, как ни хочется. От других он не собирается узнавать. Только от него. — Спасибо, Рицка, — горячий шёпот куда-то в макушку. — Ммм? — он открывает глаза и невидяще смотрит в окно. — За что? — За всё. За то, что ты есть. За то, что выбрал меня. За то, что рядом. За то, что подарил свободу. За то, что любишь. За то, что я нужен тебе. Я ведь… нужен? — Ещё раз такую глупость сморозишь, разговаривать с тобой не буду, — Рицка поворачивается в его объятиях и заглядывает в лицо, в котором отражается неуверенность, что он необходим, действительно надобен ему. Он понимает, отчего у Соби случаются такие вот рецидивы, и мягко касается его губ своими. — Ты нужен мне. Всегда. — Спасибо, Рицка, — он касается лбом его лба и прикрывает ресницы. — Прости, что я так… Просто… — Я знаю. Знаю. Сколько нужно будет, столько и скажу. Ты только верь мне, — тепло обхватить ладонями лицо и не отпускать. — Я верю. Верю тебе. Его руки ложатся поверх ладоней парня и несильно прижимают их. Слегка отстраниться и заглянуть в темноту аметиста, в котором плещется ласкающая нежность и пристальность, и понимание, глубокое, всеобъемлющее, и что-то ещё, не подвластное объяснению, но желанное быть разгаданным. Робкий трепет ресниц и тёплая улыбка. — Что-то я проголодался, — Рицка чуть откидывается назад, чувствуя, как напрягается Соби, резко обхватывая его плечи и удерживая, не позволяя отойти или упасть. — Время обеда. Так что немудрено. Он медленно улыбается ему, слыша тихое хмыканье, и ерошит упрямые смольные пряди. После обеда они молчаливо разбредаются по кабинету, Рицка вновь возвращается к ноутбуку, а Соби решает закончить начатый эскиз. Остаток дня проходит в уютном молчании, прерываемом редкими фразами, взглядами, вздохами, краткими поцелуями и объятиями. Ужин проходит незаметно, вечер проскальзывает мимо них за книгой, которую читает вслух Соби для Рицки, что с удобством устроился у него на груди и уже последние пятнадцать минут откровенно зевает. — Может быть, пойдем спать? — Соби прерывается на диалоге между главными героями и ласково зарывается пальцами в тёмные волосы на затылке, отчего Рицка с видимым удовольствием прикрывает глаза. — Ммм… Тогда ты меня отнесёшь, или спим здесь, — вновь зевая, констатирует парень, уткнувшись носом в его плечо и не раскрывая глаз. Мужчина коротко смеётся и, отложив книгу на журнальный столик, мягко высвобождается из тёплых объятий. Встает с дивана и подхватывает Рицку на руки. — Соби! Ты что творишь?! — тот вцепляется в его плечи. — Что ты сказал, — довольно улыбается Соби. — Несу тебя в кроватку. — Да ты!.. Да я не имел в виду… — вздыхает Рицка. — Правда? — останавливается Соби перед порогом в комнату. — Тогда что? — Соби! Неси уже, а? Раз взялся. И вот охота тебе… — Конечно. Ведь это Рицка. Соби ещё не до конца понимает всё то, что происходит с ним. Разве он заслуживает всего, что делает для него Рицка? Разве может он вот так отдаваться этому щемящему чувству, что давно завлекло его в свои сети свободы? Для Рицки он — равный, и это не укладывается в голове. Как можно быть равным ему, когда его с детства учили прямо противоположному? А Рицка разбивает всё вдребезги — все усилия, нескладность понимания, негибкость приятия, но делает это столь мягко, что осколки не ранят, гаснущими звёздами опадая к ногам. Он не ставит условий, но показывает, каким принципам следует. И этого хватает с лихвой, чтобы подчиняться без приказа, доверять без слов. Соби мягко усмехается своим мыслям, но улыбка сползает с губ, уступая место сомкнутой линии. Рицка давно спит, а вот он сам никак не в силах уснуть. Ноет в груди, в душе, во всём теле — они не пара. Они не связаны. Да и Соби теперь не чувствует своего боевого потенциала. Это обнаружилось уже несколькими днями позже, после исчезновения рубцов Имени. И мысли об этом не дают покоя, теребят, тревожат. Рицка, словно почувствовав, о чём он думает, плотнее придвигается к нему, сонно пробормотав что-то и уткнувшись в тёплое плечо. А потом открывает глаза. Сонливо всматриваясь в лицо мужчины. — Не спишь, — немного хрипло ото сна. — Разбудил? — чуть пошевелившись, удобнее устраивая его в объятиях. — Нет. Сам проснулся, — он позёвывает, прикрыв ладонью рот. — Который час? — Часа четыре, наверное, — Соби зарывается пальцами в чёрную густоту волос и мягко массирует его голову. — Поспи ещё. — Тебя ведь что-то беспокоит? — мягко, тихо и вкрадчиво, так что не ответить — не представляется возможным. — Что? — Не знаю даже, — помолчав, отвечает мужчина, пристроив голову Рицки на своём плече, и вновь замолкает. — Всё, может быть. Всё, что происходит со мной. С нами. — Ты о… Связи? — Рицка слегка запинается, будто неуверенный в том, правильно ли он понимает его. — Да. И не только, — и только сказав, он начинает понимать, что именно сказал Рицка. — Как ты?.. — Понял? — тихо вздыхает тот, вновь зевая. — А я и не понял. Я сам думал об этом. А зная, как ты относишься ко всему этому — несложно догадаться было. — Меня что, так легко читать? — уставившись в серый потолок, спрашивает мужчина. — Мне — да. Другим — не знаю. И вообще… Прекращай уже заморачиваться по этому поводу. Мы всё равно вместе. Рицка переворачивается на живот, привстаёт на локтях и невесомо целует мужчину в уголок губ. — Вместе, — соглашается с его словами Соби и, слегка повернув голову, зарываясь пятернёй в волосы на затылке и пригибая его голову к себе, забирает в плен мягкие губы. Ладони опускают по обе стороны от головы, упираясь в подушку, Рицка привстаёт на колени, перекидывает ногу через него и нависает над ним, над его бёдрами, полускрытыми под одеялом, не разрывая поцелуя, хватая влажным ртом его вздохи, чувствуя, как его горячие руки скользят по тонкому шёлку пижамы, как юркие пальцы пробираются под ткань, вдоль по спине, дразняще касаются горячей кожи, выписывают тонкие узорчатые линии кончиками, и как от их действий пробегает дрожь по всему телу. Он заглядывает в его лицо, в чёрные от сумрака рассвета глаза, чувствуя на себе их взгляд, тягучий, томный, как касание, тёплое, бархатное, невыносимо острое. И как отзывается что-то внутри на этот взгляд, рвется наружу вместе с выдохом в его раскрытые губы, что манят своей сладостью, которую он испивает раз за разом, не смея противиться обоюдному желанию. Отрывает одну руку от подушки, медленно касается порозовевшей бледной скулы, очерчивает пальцами линию челюсти, ведёт вдоль подбородка, переходит пальцами на шею, касается адамова яблока, чувствуя, как он рефлекторно сглатывает, но не разрывает переплетённого с ним взгляда. Взмах ресниц — и его губы идут вслед за пальцами, дарят нежную ласковость, впитывают в себя жар кожи, опаляя мокрой влажностью. Пальцы проворно забираются под футболку, скользят по худому животу, ощущая дрожь его тела, а сам он, оставив пламенеющий поцелуй над ключицей, поднимает голову и смотрит на него с молчаливым вопрошанием. Соби только улыбается и прикрывает длинные ресницы, телу всё ещё сложно, тело ведёт ожесточённую борьбу с собственным желанием, но противиться зовущему фиалковому взгляду у мужчины нет никаких сил, а воля давно покинула свой пьедестал. Прикосновения становятся раскованнее, одеяло откинуто в сторону, одежда исчезает за проворными пальцами любимых, желанных рук. Рицка приподымается, упираясь коленями в матрас, окидывает неприкрытого ничем мужчину восхищенным взглядом, наклоняется, целует горячие губы, плавно скользит рукой по мягкой, бархатистой тёплой коже, нежа ласковостью, с радостным ожиданием вслушиваясь в его тихие вздохи. Губы спешат вслед рукам, срывая с чужих губ хриплый стон, исследуют податливое тело, дарят удовольствие, сладкое наваждение просыпающегося возбуждения, и хочется нескромно стонать, всхлипывать от острого напряжения, тянуться к нему всем существом, требовать, умолять. — Нет, Рицка! — задохнувшись от неожиданности его действия, попытаться отстранить, высвободиться из его рук, но тот не отпускает, крепче прижимая к постели, и медленно, с явным намерением продлить яркое удовольствие, проводит языком по неокрепшей ещё плоти, целует самый край головки и, облизнувшись и смочив губы слюной, забирает его в жаркий плен рта. — Ри-ицка! Пожалуйста! Не надо… Не на-а-адо! — глухой стон, пальцы мнут простынь, его выгибает навстречу неприличной ласке, острой нежности, сердце мчится как сумасшедшее, с мокрых ресниц по алеющим щекам соскальзывают солёные капли. — Слишком… Ри-ицка! Но Рицка словно не слышит его умоляющего шёпота, сорванного голоса, не чувствует его попыток отстраниться, с упоением дарит наслаждение, сам возбуждаясь не на шутку от своих действий, не зная, что для Соби никто никогда подобного не делал. Соби с трудом удаётся через несколько рваных вздохов и глубоких движений собраться с силами и заставить Рицку оторваться от своего бессовестного занятия, и, притянув его к себе, целовать долго и глубоко в любимые губы, а между перерывами хрипло шептать, обдавая горячим дыханием покрасневшее ушко, освобождая от остатков одежды, прижимая к себе, даря нескромную нежность: — Хватит. Не нужно. Не выдержу. Иди ко мне. Люблю. Тела переплетаются в обоюдном удовольствии, ярком, щемящем, и хочется плакать, улыбаться, довольно сжимать его в своих руках, нежить, умолять о чём-то хриплым голосом, и взрываться сверхновой от умопомрачительного блаженства, покачиваясь на тёмных волнах пульсирующего во всём теле наслаждения. Когда Рицка сонно вскидывает ресницы, Соби не спит, держа его в своих объятиях, смотрит в серый потолок, ласково водит кончиками пальцев по обнажённой смуглой спине, изредка забираясь в смольные пряди на затылке. — Опять не спишь, — тихо говорит Рицка, потягиваясь и позёвывая в ладонь. — О чём думаешь? — Ммм… — тёплые губы касаются виска, синий взгляд прячется под ресницами, в голосе слышна улыбка. — О том, что Рицка сделал для меня. — И что же Рицка для тебя сделал? — парень боком облокачивается на подушку, зарываясь пятернёй в свои волосы и подпирая рукой висок, с любопытством глядит на мужчину, лаская обнажённые плечи взглядом. — То, чего для меня не делал никто, — откровение, сбывшаяся мечта, запрятанное и выпущенное на волю желание — Рицка с такой лёгкостью освободил его от страха быть непонятым, непринятым. — Соби… Мужчина поворачивает голову и ласково смотрит на смущённого Рицку, что прячет под ресницами от него взгляд. — Что бы я делал без тебя, Рицка. Как подумаю о том, что поддался иллюзии о твоей смерти, сам себя ненавижу. Пальцы нежно скользят по бархату алеющей щеки, взгляды переплетаются, проникая в сокровенную глубину синего и фиолетового. — Не смей. Слышишь? Не смей думать о себе так. Я виноват не меньше. Так что мы в расчёте друг перед другом. Поэтому не забивай неоправданной виной себе голову. И я не буду, — тихо и с серьёзностью в голосе. — Я люблю тебя, Рицка, — он тяжело вздыхает и придвигается ближе, срывая лёгкий поцелуй с его губ. — И я люблю тебя, Соби. Люблю, — он удовлетворённо улыбается самым уголком губ и, протянув руку, перебирает пальцами пшеничные пряди. — Знаешь, — спустя несколько минут тишины заговаривает Соби, — это было страшно. Очень страшно. — Что именно? — мазнуть губами бледную скулу, прижаться к виску и обхватить в мягком объятии. — Терять тебя на своих глазах. И не мочь сделать хоть что-нибудь из-за приказа. Рицка молчит, отчётливо понимая, что Соби не без труда далось решение рассказать о том, что его мучило все эти годы, что он молчал, и только крепче обнимает мужчину, приготовившись выслушать всё до конца, что бы там ни было. — После того, как Возлюбленный увёл меня, был Бой с Безлунными. Ты же помнишь, что Гомон желала расправы над Возлюбленным, она не имела желания прощать его. Но… Бой пошёл совсем не так, как предполагали все мы. И итог его был ужасен, — Соби останавливается перед каждым предложением, тихо вздыхая. — По приказу Сеймея мне пришлось убить Безлунных, хотя победили они. Он приказал… приказал, что если я не дам ему в руки живое сердце Жертвы, то ты погибнешь от его руки или руки его Бойца. Я… — голос сбивается до шелестящего шёпота. — Я не смог противостоять его приказу, хотя должен был. Я не знаю, как… Но ты был там, и Нисей крепко держал тебя, поднеся к твоему горлу нож. Я не мог не исполнить приказ Возлюбленного, понимаешь? Я слишком боялся за тебя. Только вот Сеймей никогда не держит своих обещаний. Взяв всё ещё живое сердце в руки, он с лёгкой улыбкой приказал Акаме убить тебя. А я не мог двинуться с места. Я ничего не сделал. Я… Прости. Прости меня, Рицка. Мужчина отодвигается от парня, отворачивается, не в силах посмотреть на него, понимая, настолько он противен может быть ему сейчас. Правда далась с огромным трудом, с титаническим усилием, горькой осознанностью совершённого против невинных остервенелого, неумолимого ничем греха. Но тёплые руки обнимают, разворачивают к себе, заставляют открыть лицо, показать себя — жалкого, виноватого. — Соби. Посмотри на меня. Посмотри, — обхватить ладонями бескровное лицо и вглядеться в полные раскаяния бездонные глаза. — Ты здесь, со мной. Ты не виноват ни в чём. Это прошлое. Морок, наведённый Нисеем. Забудь об этом. Я рядом. Живой. Помни это. Я люблю тебя. И мы вместе. Тихий всхлип, судорожный вздох, покрасневшие глаза, мокрые ресницы и лицо, спрятанное на его груди. Рицка целует пшеничные пряди, гладит по спине, покрытой белёсыми рубцами, и с яростной ясностью понимает, что никогда не сможет простить брата за то, что он сделал с ними обоими.