Побочный эффект

Говорят, что беда не приходит одна. И действительно, вспоминая все происходящее с нами начиная с первого воскрешения, я понимаю, что дерьмо судьба нам чаще выдавала оптом. Эти религиозные фанатики совсем обезумели. Теперь их идею поддерживают даже на центральном телевидении. Говорят, что Эми была первой восставшей, и с ее смертью истинно чистые души стали теперь уже воистину оживать. Говорят также, что те, кто не ожил, прокляты, и недостойны ходить по земле. Идиоты. Может быть и хорошо, что Саймон исчез. Кажется теперь они ходят с паломничеством к дому Эми. Неизвестно, что с ним могли бы сделать, будь он там. Может быть и хорошо, что я теперь не могу видеть этого безумия, что творится за окном. Может быть хорошо, что я теперь не могу видеть вообще ничего. Если уж кто и проклят, так это я. Док говорит, что регенерация не смогла пройти нужным образом из-за приема голубого забвения. У того мальчишки из школы Джем и вовсе отказали ноги, сейчас он вынужден передвигаться на инвалидном кресле. Родители обижаются, что я пытаюсь свалить вину на Гарри и не признаюсь, что сам принял пилюлю. Оказалось, что их доверия ко мне не хватило надолго. И зачем я вообще восстал? - Кирен, солнышко, идем кушать, - слышу веселый голос матери, зовущий меня с кухни. Кажется она была бы счастлива от моего "истинного" воскрешения, даже если бы у меня при этом отказала половина органов, и я был лежащим на кровати овощем. Главное, чтобы кровь бежала по моим подлатанным венам. Стараюсь глубоко дышать, чтобы снять раздражение, убеждаю себя в том, что мама как раз не виновата ни в чем. Во всем виноват скорее непослушный и взбалмошный Кирен Уокер, склонный влипать в непонятные истории. Тихо поднимаюсь с кресла и иду вдоль стены. Все предметы в моей комнате стоят на своих местах, поэтому путь не несет в себе препятствий. Ручка двери, еще один шаг, ладонь привычно опускается на перила и ноги отсчитывают еще двенадцать ступенек до первого этажа. Натягиваю на лицо самую белозубую из всего арсенала моих искусственных улыбок и в очередной раз радуюсь тому, что мне не увижу реакции на их лицах. Не могу понять, откуда во мне взялась эта злоба. Меня страшно злит моя беспомощность, я чувствую себя запертым в этом доме, как в клетке. Мне не хватает воздуха. Саймон, я задыхаюсь в этом городе без тебя. Отец пытается помочь мне, взяв за руку, но я резко скидываю его руку со своей. Никто не посмеют вторгаться в мое личное пространство. На секунду маска доброты и счастья слетает с моего лица, обнажая мои истинную сущность, но я быстро беру себя в руки и с улыбкой выдавливаю из себя вежливое: «Не стоит, пап, я справлюсь сам». Наверное они с матерью сейчас снова выглядят раздосадовано. Не знаю, что страшнее – гадать о том, огорчились ли они или же своими глазами видеть их боль. - Кушай, солнышко, - мама пододвигает ко мне тарелку. Как я понял за эти неполные три года, что я жив - им доставляет особое удовольствие наблюдать за тем, как я ем. Думаю, что ко дню свадьбы Джем я буду похож на того толстяка из старой рекламы пива. Хотя против этого моя маленькая сестренка как раз ничего не имеет. Я послушно запихиваю в горло ложку завтрака и делаю счастливое лицо. Наверное я съел что-то вкусное, наверное мать потратила добрых два часа на приготовление завтрака, чтобы побаловать меня очередным деликатесом. Наверное, я должен быть ей благодарен за ее заботу, но я заглядываю внутрь себя и понимаю, что там пусто. Звенящая удушающая темнота, такая же, как и снаружи. Где же ты сейчас, мой верный мертвый возлюбленный?

***

Сегодня мы едем подбирать для всей семьи праздничные наряды на свадьбу Джем. Наверняка она будет потрясающе красивой невестой. Жаль только вот что я не смогу этого увидеть. Мама с отцом о чем-то снова жарко спорят, и я не могу взять в толк, как можно столь серьезно относиться к выбору запонок для рубашки. Джем понимающе устало вздыхает рядом со мной, берет меня за плечи и тащит куда-то. - Идем, братец, я уведу тебе подальше от этого шума. Сперва я подберу наряд для тебя, а уже потом буду выбирать себе платье. Стой здесь, - говорит она, распахивая дверь и буквально вталкивая меня в затхлое помещение, а затем скрывается там снаружи, оставляя меня совершенно одного в целом мире, состоящем только из темноты и тишины. Чтобы облегчить задачу Джем, заранее стягиваю с себя через голову футболку и, ослабив шнуровку на кроссовках, спускаю штаны. Вещи знаменами пляшут у меня в руках, пока я привычно прямо в руках не складываю их в аккуратные стопочки. Темнота обволакивает, одновременно пугая своей пустотой. Почему-то на ум приходит мысль, что я как раз и был в темноте все это время. Все время, пока не повстречал своего личного апостола, все время, пока в моей жизни не появился Саймон. Воспоминания накрывают волной, учащая пульс. Они изнашиваются и выцветают от каждого просмотра, но я не могу отказать себе в удовольствии снова прокрутить в голове потрясающие моменты под названием «мой Монро». В темноте словно по взмаху невидимого художника загораются яркой картиной его глаза, затем брови, нос, подернутые тленом и чернотой губы. Изображение, подкинутое мозгом, так живо, что еще чуть-чуть и я мог бы дотянуться рукой. Я в этом уверен. Сзади себя слышу неповторимые, ни с чем не сравнимые шаги, мягко продавливающие половые доски. У меня даже не возникает мысли, что это может быть кто-то кроме него. Я понимаю, что мое воображение оживило желанный образ. Я все еще не верю даже тогда, когда на удивление реально ощущаю прикосновение теплых ладоней к моим предплечьям и горячее дыхание на своей шее. Если Бог есть, то я сейчас изо всех сил молюсь ему, чтобы этот мираж оставался со мной как можно дольше. Темнота, я и Саймон, чего еще можно пожелать? Суматошный шум магазина одежды врывается в уши порывом от внезапно распахнувшейся двери, почти физически заставляя почувствовать холод от вмиг испарившейся галлюцинации. - Что ты здесь делаешь? - голос сестры звучит раздосадовано и несколько ошарашенно, и я судорожно пытаюсь понять, чем я мог обидеть или расстроить ее. - Я... - пытаюсь начать фразу я в ответ на ее вопрос, и задыхаюсь, захлебываюсь невысказанными словами. Помещение вдруг мгновенно сжимается до размеров клетки. Только что моя галлюцинация вместе со мной, практически в унисон попыталась ответить на вопрос сестры. Я глубоко вдыхаю, все еще пытаясь унять свое бешено колотящееся сердце, резко разворачиваюсь и тяну вперед руку. Внутри словно что-то надламывается, словно лопается какая-то невидимая струна. Он здесь. Саймон, мать его, пропавший апостол Монро сейчас стоит рядом со мной и не произносит ни слова. Рука натыкается на мягкий шелк ресниц, обводит линию выдающихся скул, замирает на секунду на губах. Я не распахиваю глаза. Мне не хотелось бы решать этот вопрос также здесь и сейчас. На тот момент я еще не осознаю, но по щекам потоком текут слезы, а в горле словно застрял ком. Не своим, чужим голосом я выдавливаю из себя жалкое: "Сай-мон". – Ой, да идите вы знаете куда? Нормальный такой подарочек в честь свадьбы, – выкрикивает где-то на задворках моего восприятия сестра и выскакивает из комнаты, громко хлопая дверью. В моем мире снова не остается ничего кроме темноты и тишины. Только теперь она уже не кажется холодной. Моя рука опускается на затылок Саймона, и я тяну его к себе, утыкаясь лбом в ключицу. Плечи содрогаются в рыданиях, я понимаю, как глупо я сейчас выгляжу, но не могу сдержаться. Рука Саймона успокаивающе поглаживает мою спину, а моя рука бессильно соскальзывает возлюбленному на грудь. И тут словно гром среди ясного неба, и я слышу, как бьется его сердце. Слезы высыхают мгновенно, я делаю шаг назад, обнимая себя руками, и вспоминаю все. Вспоминаю то, как бежал на кладбище, пытаясь хоть как-то уберечь жителей Роартона от еще одного бешенного, от себя. Вспоминаю, как пытался перебороть голубое забвение, рискуя жизнью отца. Вспоминаю как Саймон пропал. Дважды. Вспоминаю, как тайком скупал все газеты, и не пропускал ни одного выпуска новостей. Вспоминаю, как плакал у могилы Эми, понимая, что без нее я совсем один на этом свете. И все что мне остается после этих ужасных воспоминаний, это выплюнуть короткое: "Уходи." Такое по-детски глупое и, вместе с тем, столь ужасное, леденящее сердце своим содержанием, той непроглядной темнотой, которую оно за собой несет. И он, повременив пару секунд, уходит, забирая с собой всю теплоту и свет. И снова не остается ничего, только темнота.

***

Прохлада комнаты успокаивает. Если лечь на кровать и скрестить руки на груди, то можно представить, что я снова погребен. Только нос раз за разом предательски втягивает воздух, заставляя вздыматься грудь. - Есть то, во что я верю, а есть ты. Как же ты смирился со своим вторым рождением, Саймон, если даже мне ты не смог его простить? Интересно, а если бы я ослеп сразу, а не после той ночи, то ты бы все равно оставил меня? Или остался бы из жалости, несмотря на то, что я перестал быть одним из..? Заперт всю жизнь. Заперт в Роартоне, заперт в этом доме, в этой комнате. Заперт в клетке своих желаний. Смерть была моим избавлением, но даже этого я сделать не смог. Все чаще думаю о том, что если бы загробный мир существовал, то мы с Риком могли бы воссоединиться и быть вместе. И Эми была бы рядом. Я был бы дома, все было бы хорошо. Но потом я вспоминаю, что Рик тоже сбежал от меня. Думаю, отец прав - я проклят, да. Но теперь у меня даже нет сил рассказать им об этом. Лучше прилягу и подожду, пока ко мне не вернется моя должница смерть. Впрочем, если выбесить Гэри, то эффекта можно добиться быстрее. - Эй, Джем, а твой муж может мне немного помочь? – кривлю губы в усмешке, и эта гримаса исчезает, никем не замеченная, здесь, в темноте, не предназначена ни для чьих глаз. Бессмысленная и нелепая, как и я сам. Как моя жизнь. Как и всё, что со мной происходит. Со стороны открытого окна долетают привычные звуки: далекий лай собаки, шелест листьев, смех прохожих. И... что это? Скрип половицы, на которую никто не должен был наступать. Замираю. Сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле. Когда ты слеп, слух обостряется до болезненности. Дверь в мою комнату плотно закрыта. Я знаю это, я сам её закрывал. Но тем не менее кто-то прятался у открытого окна и сейчас идёт в мою сторону. Я звал смерть, но сейчас мне откровенно страшно. Пугает собственная беспомощность. Кто бы это ни был, я ничего не могу сделать, чтобы остановить его. Если это действительно Гэри, то ждать остается недолго. Сейчас он подойдет, его руки опустятся на моё горло, я начну задыхаться, жадно хватая ртом воздух, а потом всё закончится. И больше никогда не будет больно. Неизвестный садится ко мне на кровать, продавливая пружины. Я не шевелюсь, так и лежу с закрытыми глазами. Сердце бешено колотится. – Мы можем поговорить? – нарушает, наконец, тишину голос Саймона. – Нет, – выдыхаю я прежде, чем успеваю осознать что-либо, и отворачиваюсь к стене, – Пророк, убирайся. Лучше бы это был Гэри, который пришёл меня убить. Слова падают в тишину комнаты тяжелыми, холодными камнями. Я чувствую, как Саймон замирает на краю кровати. Тишина становится такой плотной, что будто начинает звенеть. А потом я слышу короткий, горький смешок. Почти беззвучный, но от него у меня мурашки бегут по позвоночнику. – Пророк, – повторяет он медленно, смакуя слово. – Ты думаешь, я всё ещё пророк. Это не вопрос. – А кто ты еще, Саймон? – мой голос звучит глухо из-за того, что я уткнулся лицом в стену. – Зачем ты пробрался в чужой дом через окно, как вор? Зачем тебе снова понадобился восставший из Роартона? Пауза. Длинная, тягучая. Я слышу, как он дышит. Дыхание неровное, с хрипотцой. – Кирен, – говорит он, и от того, как он произносит мое имя, у меня внутри что-то обрывается. – Повернись. Посмотри на меня. – Я не могу на тебя посмотреть, – огрызаюсь я, и злость – единственное, что спасает меня от того, чтобы не разреветься. Я чувствую движение воздуха – он протягивает руку. Его пальцы касаются моего плеча, и меня будто током бьет. Теплые. Живые. Настоящие. Это невыносимо больно ощущать. Скидываю его руку движением плеча. – Я не Пророк больше, – тихо говорит Саймон. – И я пришел не для того, чтобы искать первого восставшего, я пришел за тобой. Пришёл к тебе. – Три года, Саймон. Три гребаных года я жил с мыслью, что ты либо мертв, либо ты бросил меня. Я искал тебя. В каждой газете. – Я не мог вернуться, – голос Саймона звучит глухо, будто ему самому больно это говорить. – За мной охотились. Все охотились. И живые, и мертвые. Если бы я пришел к тебе тогда, я бы... Я слышу, как Саймон тихо вздыхает. А потом – его рука снова ложится на мое плечо. Но теперь не для того, чтобы утешить. Он мягко, но настойчиво разворачивает меня к себе. Я не сопротивляюсь. Какой смысл? – Кирен, – его голос теперь звучит напряженно. – Посмотри на меня. Я молчу. Сердце колотится где-то в горле. Распахиваю глаза. Но перед глазами все та же непроглядная темень. Он видит, что со мной стало. Он всё видит, он догадался. – Боже, Кирен, что с тобой? – Уходи, Саймон, – мой голос срывается. – Ты хотел правду? Ты ее получил. Я слепой. Ослеп после второй смерти. И теперь я еще бесполезнее, чем был. Так что уходи. Живи свою жизнь. Забудь, что я существую. Я зажмуриваюсь – глупый рефлекс, ведь это ничего не меняет, ожидаю, когда заскрипит матрас от того, что Саймон встанет. Жду, когда он уйдет. Но вместо шагов я слышу его дыхание. Рваное, тяжелое. А потом – его руки снова находят меня. Обхватывают лицо, гладят пальцами мои скулы, подбородок, словно пытаясь увидеть меня через кончики пальцев. – Почему? – его голос хриплый. – Как это случилось? – Побочный эффект, – шепчу я. – От голубого забвения. Док сказал, это у многих что-то отказывает в организме. У тех, кто принимал... Я не договариваю. Потому что чувствую, как его пальцы дрожат на моем лице. – Ты был один, – говорит он, и это не вопрос. Это страшная, мучительная догадка. – Все это время. Ты был здесь, в темноте. Один. – Ну, не совсем один, – пытаюсь усмехнуться я. – Джем заходит. Иногда. Саймон издает какой-то странный звук. Не то стон, не то всхлип. – Прости меня, – шепчет он. – Прости. Господи, Кирен, прости меня. – Перестань, – я пытаюсь отодвинуться, но он держит крепко. – Ты не виноват. Это не ты дал мне голубое забвение. – Но я оставил тебя тогда, – его голос срывается. – Я ушел, а ты остался один и... – Саймон, прекрати, – я устало откидываю голову. – Хватит. Я не для того тебе это рассказал, чтобы ты себя казнил. Просто тебе стоит знать, что ты зря приехал, я уже не тот мальчик, который... Я снова прерываюсь на середине фразы. Потому что вдруг чувствую его губы на своих веках. Легко, едва касаясь. Он целует мои закрытые глаза, и от этого прикосновения у меня перехватывает дыхание. – Ты тот, – шепчет он между поцелуями. – Ты тот самый. Слышишь? Для меня ты всегда тот самый, невероятный Кирен Уокер. Я всхлипываю. Позорно, по-детски, не в силах сдержаться. Он берет мою руку и кладет себе на лицо. На щеку, чуть колючую от щетины. – Я здесь, – шепчет он. – Помнишь, как я выгляжу? Я и сейчас почти такой, только чуть менее мертвый. Я провожу пальцами по его лицу, и темнота вокруг перестает быть пустой. Её заполняет образ моего любимого немертвого. – Саймон... – Я здесь, – он прижимается лбом к моему лбу. – Я больше никуда не уйду. Слышишь? Даже если ты прогонишь меня снова. Я буду сидеть под окном, как бездомный пес, пока ты не впустишь меня обратно. Я смеюсь сквозь слезы. Идиотски, нервно, но смеюсь. – Ты и есть бездомный пес. – Нет, – поправляет он. – С тобой я дома.