Побочный эффект

Вчера ко мне приходил Филлип. Он сам не свой и похож на гниляка сейчас едва ли не сильнее, чем я. Весь измотался с этой непрекращающейся судебной тяжбой. Говорит, что смог добиться для Мартин высшей меры наказания посмертно. А еще сказал, что Эми была бы рада, что я живу в ее доме. Сказал, что она вообще была бы рада, узнав, что с нами всеми происходит. Я в ответ лишь смог выдавить из себя некое подобие улыбки прежде, чем учтиво вытолкал его за дверь. Эми. Эми была прекрасным и светлым человеком. А еще, как оказалось, она была первой ласточкой среди тысяч восставших, к которым теперь постепенно возвращается жизнь. Но иногда я думаю, что лучше бы она так и осталась гниляком, ведь тогда, хотя бы частично, но она была бы жива. Только это не вопрос выбора. Потому что сложно сказать, можно ли назвать жизнью то, что я сейчас имею. Можно ли назвать жизнью то жалкое существование, которое я влачу. Я снова наливаю себе в стакан портвейна и разглядываю через его мутные стенки свет настольной лампы. Как мне хотелось бы затуманить свой разум этим пойлом, но все, чего я в итоге добьюсь, это запачканная черной слизью раковина. Помнишь, как был со мной в этой маленькой кухне, незнакомый живой мальчик Кирен? Счастлив ли ты за белым забором твоего пряничного домика, где все празднуют твой день второго рождения? Жалеешь ли ты, что я не ожил вместе с тобой, Кир? Каждый день я задаю себе один и тот же вопрос. И вопрос этот звучит как: "Почему я до сих пор здесь?". Я с достойным мазохиста трудолюбием постоянно смакую его в голове, полосуя свое сердце на все более и более тонкие ломти. Сердце. Оно хранится в моей груди ненужным куском камня. И я в очередной раз подавляю свое желание вскрыть грудную клетку и вынуть его для внимательного рассмотрения. Я бы давно сделал это, если бы это давало хоть крошечный шанс ожить хотя бы после смерти. Но Филлип говорит, что Эми стала возрождаться задолго до того, как ее пырнули ножом. А это значит, что даже такой ценой у меня нет шансов. Все больше людей называют возвращение к жизни пжч вторым восстанием. Говорят, что только истинно чистые души смогут стать по-настоящему живыми. Что же, видимо моя душа действительно черна. А Кирен достоин новой жизни больше, чем кто бы то ни было. Хотя мне и невыносимо больно наблюдать со стороны за его счастьем. Мои размышления прерывает резкий и настойчивый стук в дверь. Стакан с портвейном лопается у меня в руке, разбиваясь на тысячи сверкающих осколков. Несколько из них впиваются мне в ладонь, но я не чувствую боли. Лишь вижу стеклянную крошку на своей руке. - Кирен. Имя срывается с моих губ прежде, чем я успеваю о чем-то подумать. Пара секунд гнетущего ожидания, четыре выверенных шага до двери и повернутая в сторону ручка подтверждают догадку. Хотя мне тяжело поверить своим глазам, когда я смотрю на новую усовершенствованную версию того, по ком пью. Кирен Уокер, свеженький и новый, как прежний папочкин форд, только сошедший с конвейера, стоит на пороге дома Эми и, раздувая ноздри, хватает носом прохладный вечерний воздух. В этот раз не лезет целоваться, что и неудивительно. Теперь это уже считается мерзко - быть с гниляком. Я киваю в сторону коридора, предлагая войти, и делаю шаг назад, освобождая проход. Живой мальчик Кирен Уокер входит в дом своего "лучшего мертвого друга навеки". Дверь за ним захлопывается, и вместе с этим хлопком, словно ухает в пятки мое треклятое сердце. *** Он, кажется, сам не замечает, как машинально берет в руки бутылку и наливает себе в пустой стакан пару глотков мутноватой жидкости. Кадык на шее чуть поднимается вверх и затем снова проваливается вниз, и я почти чувствую, как Кирен обжигает горло крепким пойлом. Он морщится и откашливается, пытаясь выгнать из дыхательных путей мерзкий запах спирта. А я с упоением вглядываюсь в его лицо и не могу даже поверить в то, насколько он живой. Я буквально растворяюсь в этих ощущениях, словно примеряю их на себя, расплываюсь мыслями по волнам воспоминаний. Удивительно, но кажется будто на языке появляется горьковатый привкус портвейна. Это оказалось совсем не таким, каким я это себе представлял. Сейчас, когда сам Кирен Уокер, во плоти, сидит на моей кухне и вот так смешно морщит нос от алкоголя, стоически пытаясь допить злосчастный стакан, я отчего-то практически счастлив и забываю про собственную смерть. Не могу оторвать взгляда от этого живого мальчика, и понимаю, что прямо сейчас перед моими глазами происходит чудо: на бледных щеках расцветает алый румянец. Мусс не мог заменить и десятой доли красоты этой прекрасной кожи цвета слоновой кости. И алые губы, влажные от напитка, теперь уже не отдают чернотой. Я не могу чувствовать запахов, но уверен, что от него пахнет шампунем и ванилью маминой стряпни. Осознаю, что отдал бы душу, чтобы узнать каков запах Кирена Уокера и почувствовать вкус его губ. Глухой звук удара ознаменовывает, что живой смог прикончить свой стакан портвейна, и, подняв взгляд, я встречаюсь глазами с тем, кого не видел почти с самых похорон. Черное золото глаз Кирена и бесцветное стекло глаз гниляка. Да, теперь мы уже далеко не лучшим образом смотрелись бы вместе. Хотя о чем это я, он наверняка пришел попрощаться, кто сказал про «вместе»? - Я люблю тебя, - тихо бубнит себе под нос мой живой, и я понимаю, что если бы у меня в руке был еще один стакан, то на кухне стало бы больше осколков. Я не могу поверить в то, что сейчас услышал, и делаю шаг от стола, не в силах отвести от Кирена взгляда. Неужели так быстро подействовал на него выпитый алкоголь? - Ты сумасшедший, - говорю я, кажется, скопившейся в углу пыли, так как тот, кому предназначены мои слова, все еще не рискует поднять своих глаз. Пауза затягивается, и я понимаю, что он уже наверняка пожалел о сказанных словах. А может быть он и вовсе надеялся, что я не услышу. Или же это было не «я люблю тебя», а «я конечно по-своему люблю тебя, но…». Сомнения червяками вгрызаются в мое истерзанное сердце, и я с отчаяньем осознанию, что вероятно и вправду вижу Кирена Уокера в последний раз. Мозолистая бескровная рука сама тянется к светлым отросшим прядям живого и чуть встряхивает соломенные волосы. Будь счастлив, мой милый мальчик, будь счастлив. Беру со стола початую бутылку и резко разворачиваюсь, чтобы выйти из этой невыносимо душной кухни. Хочу уйти как можно быстрее, чтобы не тянуть этот дурацкий момент прощания. Если рвать, то рвать с корнем. Уходи, Кирен, умоляю тебя, уходи и не возвращайся никогда. - Я люблю тебя, Саймон, – повторяет он снова, но уже увереннее, шепчет почти в самое мое ухо, и я чувствую хватку теплой руки на своем предплечье. Слова молотом стучат в моей голове, как в пустой колокольне. - Я мертв, - констатирую факт я, пытаясь выпутаться из хватки Кирена. Меня буквально охватывает непонятная паника. Я ощущаю себя загнанным в угол. Будь я живым, наверняка мне стало бы тяжело дышать. - Да, частично, - со смешком отвечает он и, дергая меня за рукав, разворачивает к себе. – Все также мертв, как и в тот день, когда я тебя впервые встретил. И, кажется, тогда это волновало тебя куда меньше, чем сейчас. В этом весь он – в этом весь Кирен Уокер, потрясающе сильный человек, спрятанный в теле хрупкого мальчика. Первый на моей памяти, кто сумел противостоять голубому забвению. Первый из вторично восставших, кто после воскрешения не преисполнился отвращением к пжч. Первый, кто смотрит на меня так, словно во всем мире никого кроме нас двоих вообще не существует. Что же ты такое, Кирен, что? Мысли путаются в голове, и я пропускаю тот момент, когда расстояние между нами сокращается до жалкого миллиметра. Не выношу этой безумной близости и накрываю его губы своими, изо всех сил прижимая его к себе. Мир растворяется, наполняясь новыми красками, как только я понимаю, что произошло. Я не должен, я не способен чувствовать, но эмоции перекрывают все. Мне не нужно иметь возможность чувствовать тепло его тела, чтобы страстно желать прижать его к себе, мне не нужно физически ощущать нежность его губ и горьковатый привкус выпитого им алкоголя. Словно я существую в совершенно ином измерении, где рецепторы тела не нужны для того, чтобы чувствовать мир вокруг. Потому что весь мой мир оказался вдруг заключенным в одного-единственного человека. Человека, который плавится в моих объятиях, заставляя забыть о том, что я мертв. Рубашка Кирена летит на пол сразу же после того, как он стягивает с меня свитер. Тонкие длинные пальчики прослеживают полосу рубцов на моей спине и выражение сожаления и боли на его лице охватывает меня с головой, заставляя почти физически почувствовать его прикосновения. Эфемерная боль улетучивается также легко, как и появилась, когда я снова чувствую губы Кирена на своих губах. Мои руки, проследив линию от груди к пупку, сами тянутся к застежке его джинсов. На миг Кирен удивленно вздыхает и отстраняется, смущенно пряча взгляд, но тут уже я перехватываю инициативу и тяну пышущего жаром мальчика к себе. Он с тихим стоном выгибается мне навстречу. А я, справившись с застежкой на ремне, стягиваю вниз его одежду. Кирен в ловушке. Его руки сведены у него над головой и прижаты моей рукой к стене, а ноги стянуты полуспущенной одеждой. Я не могу насытиться своим охотничьим трофеем, сходя с ума от его стонов и тяжелых вдохов мальчишеской тонкой груди. Если бы я только мог сейчас делать все, что хочу с этим мальчиком. Если бы я только мог. Ногой стягиваю с Кирена остатки ненужной одежды и отрываю его невесомое тело от земли. Он обхватывает меня ногами и, не отрываясь друг от друга, мы преодолеваем расстояние до широкой кровати. Мой мальчик тонет в пышности одеял, я нависаю над ним сверху. Он пытается стянуть с меня джинсы, но я снова ловлю в плен его руки, отрицательно мотая головой. Я бы хотел, Кирен, о, как бы я хотел. Но достаточно и того, что я могу прямо сейчас, будучи гниляком. Я опускаю руку ниже, и наградой за это из груди моего живого мальчика вырывается едва слышный полу всхлип -полу вздох. Его ресницы чуть заметно вздрагивают и дыхание сбивается на неровные отрывочные вздохи. У меня в глазах темнеет, все происходящее похоже на некое сумасшествие, и после очередного движения Кирен выгибается как дуга, обмякнув в моих руках. Я откидываюсь на подушки, облизывая пальцы, и почти забываю, кто я. Кирен целует меня в ключицу и прижимается всем телом, тяжело дыша. Выдергиваю из-под себя одеяло и бережно опускаю ему на плечи. Его глаза закрываются, и он засыпает у меня на руках. Тишина охватывает дом и, вслушиваясь в ритмичный стук его сердца, я думаю, что также билось бы сейчас мое. Спасибо тебе за прекрасную ночь, мой живой мальчик, Кирен Уокер.