На крючке!

- Тебя где носит? – в трубку интересуется Джонин, когда на часах 22:25, а Сэхуна всё ещё нет. - Я же сказал, до 11, но это же не значит, что в 10. – отвечает Сэхун. – Я уже не маленький. – фыркает он следом. - Дело не в твоём возрасте, а в том, что завтра на пары, а ты нихрена на завтра не сделал и более того, будешь весь день ныть, что не выспался. – отзывается Джонин. Он сидит на подоконнике в их комнате с нетбуком на коленях. - Мы так здорово гуляем. – нотки в голосе Сэхуна становятся жалобными, и Джонин тут же всё понимает – сейчас брат начнёт уговаривать отпросить его у родителей. Обычно, оба гуляют подольше, куда подольше, но только не в будние дни. - Сколько? - тут же спрашивает Джонин, закрывая крышку компьютера и перехватывая телефон поудобней. - Ещё пара... – начинает Сэхун. – Тройка часов. – добавляет он после паузы. - И во сколько ты приедешь? К двум? А в шесть вставать? – Джонин фыркает. - Завтра пятница. – фыркает Сэхун. – Высплюсь на том свете. - Идиот. – ругается Джонин. – До двенадцати, и в час чтобы как штык был дома. Я нарочно буду ждать, понял? И не на секунду позже! - Ладно. – тянет Сэхун, и Джонин слышит улыбку в его голосе. – Если не позвоню, как буду выезжать – загулялся. – предупреждает он. – Встретимся дома. - Пока, гуляка. – Джонин сбрасывает вызов, отправляя телефон на свою рядом стоящую кровать, и снова открывает нетбук. Последняя сводка новостей центрального полицейского участка города сообщает о новом трупе в районе старой стройки. Джонин открывает сообщение и устраивается на твёрдом подоконнике поудобней – мамин брат, работающий в органах, так удачно предоставил доступ к некоторым полицейским базам данных. Веки, налитые свинцом, опускаются, и Джонин чувствует, как активно засыпает. На часах едва полночь, и он сползает с подоконника, выключая компьютер и оставляя его там, а потом плюхается поперёк своей кровати и кое-как забирается под одеяло, пряча телефон под подушку. Сэхун должен уже выдвигаться домой, а значит, когда этот мелкий пакостник явится, Джонин узнает. Ему снятся новости из сводки полицейских новостей, отдельные фразы, вырванные из контекста, чьи-то лица и мигалки полицейской машины. Джонин спит настолько крепко, что даже не замечает прихода брата, а просыпаясь от будильника, ещё несколько мгновений лежит в кровати, пытаясь заставить себя встать. Он рывком садится и тут же устремляет взгляд на кровать напротив, которая пуста и заправлена. Неужели этот засранец встал раньше него? Приняв душ и лениво спускаясь вниз, Джонин зевает и прислушивается к голосам на кухне, а затем едва ли не спотыкается, когда раздаётся звонок в дверь. - Может, это Сэхун? – слышится голос мамы из кухни. Джонин просыпается окончательно. Как - Сэхун? - Этот придурок что, не ночевал дома? – подаёт он голос, спускаясь через две ступеньки, и дёргает на себя дверь раньше, чем это делает мама, чтобы тут же отвесить брату приличную затрещину. Он тянет на себя ручку, рывком открывая, набирает в лёгкие побольше воздуха и удивляется, находя на пороге дядю. А с ним двух офицеров в форме. - Здравствуй, Джонин. – здоровается он, раскрывая руки, и Джонин поспешно обнимает, пуская его и офицеров в дом. Родители выходят из кухни и выглядят оба взволнованными. - Ну? – хмыкает Джонин. – Что натворило это горе-существо? Кого-то побило? Ограбило? Угнало машину? Разбило чужую? – он складывает руки на груди в нетерпении. – Или стало жертвой маньяка? Хотя нет, этот такой, что сам какого хочешь маньяка на лопатки положит. – Джонин снова хмыкает, но встречаясь взглядом с дядей, тут же становится серьёзным. Лицо напротив не выражает облегчения, радости или чего бы там ни было, кроме как… - Мне очень жаль. – говорит он и тянется к своему кейсу, вынимая оттуда конверт. - О чём ты? – интересуется мама, цепляясь за руки отца. Джонин делает глубокий вздох, ловит на себе тяжёлый взгляд дяди и принимает из его рук конверт. Неспешно открывает, ныряет туда ладонью, нащупав толстый лист фотобумаги, тянет вверх, прочь из конверта, и ещё раз глубоко вздыхает, прежде чем взглянуть на криминалистический снимок у него в руках. И то, что, точнее, кого он там видит, заставляет сердце в груди скакнуть вверх, к горлу, и забиться там часто-часто, а потом ухнуть вниз и едва не утянуть всего Джонина следом. Он поспешно прижимает фотографию к груди, чтобы мама не увидела, и прикрывает глаза, делая стихийные вдохи и выдохи. - Хэин, мне очень жаль. – обращается дядя к маме и тянет руку за фотографией. Джонин медлит с мгновенье, но всё же отдаёт. Родители тоже должны убедиться, что это и правда он. – Его нашли у заброшенного дома в Каннаме, сегодня, в половине пятого утра. Обнаружили офицеры патрульной машины. Смерть наступила между 3-4 часами утра вследствие внутреннего кровотечения и свёрнутой в результате падения шеи. - Вскрытие… - кое-как выговаривает Джонин, удерживая равновесие только потому, что цепляется за плечо дяди. - Криминалисты успели сделать протокольные снимки в течение полутора часов после смерти. Сейчас, когда прошло уже около четырёх, после таких травм… - дядя запинается. – Я не зову и не позову вас в морг на опознание. Из-за разрыва внутренних органов и большого кровоизлияния зрелище…не из приятных. – Джонин устремляет взгляд на родителей и успевает только шаг сделать, когда видит, что мама стремительно теряет сознание. - Какая официальная причина? – спрашивает он, когда папа относит маму наверх, в спальню, а он с дядей и офицерами остаётся в гостиной. Голова не верит, не верит, что всё это произошло, руки мелко дрожат. - Ещё не было произведено полного расследования места гибели, но судя по травмам, которые были получены в результате падения, и отсутствию насилия и его вмешательства, можно сделать предварительный вывод, что это самоубийство. - Бред! – Джонин вскакивает. – Это бред. Сэ не мог! - Джонин. – Дядя ловит за руку и сажает рядом с собой на диван. – Я понимаю, тебе тяжело сейчас слушать всё это, но я рассказываю тебе потому, что это твоя будущая профессия, и потому, что ты больше готов к окружающей смерти, чем те же родители. Но… Джонин поднимается с дивана и направляется по ступенькам наверх, на второй этаж. Усаживается на лестнице где-то посредине и обнимает колени, утыкаясь в них носом. Вслед за невереньем, обидой и злостью приходит понимание. Накрывает словно цунами, да так сильно, что боль тут же заполняет каждую клеточку, и Джонин всхлипывает, сильнее обнимая свои колени. Хлопает входная дверь, правоохранительные органы покидают его дом, и он цепляется пальцами за поручни лестницы, только бы не скатиться вниз. Тело слабеет, выпуская наружу боль, Джонин кашляет и давится рыданиями, обнимая себя руками. Как же так? Как? Его маленький очаровательный мальчик, которого он берёг и не давал в обиду с того самого момента, как они назвали друг другу свои имена и решили, что будут дружить. И сейчас, осознавая, что его больше нет, Джонину хочется кричать и рушить всё на своём пути, но он знает, что это не уймёт боли в его груди. Папа находит его кое-как согнувшимся, устроившимся на лестнице, и обнимает за плечи, прижимая к себе, и Джонин впервые в жизни чувствует себя таким потерянным и разбитым. Он жмётся к отцу, пряча лицо у него на груди, и не может прекратить лить слёзы. Всё вокруг вмиг теряет своё значение и ценность. Джонин не помнит, как оказывается в своей комнате, как забирается с ногами на кровать брата, как вынимает из-под покрывала его подушку и обнимает её, кое-как устраиваясь, как проваливается в тревожный, болезненный сон, наполненный воспоминаниями, которые снова гонят в слёзы. Он просыпается, кажется, далеко за обед следующего дня, чувствуя, как болит каждая косточка, и долго глядит в потолок. Кажется, словно Сэхун вот-вот бросит в него подушкой с его собственной кровати. Его подушкой, в форме черепахи. Но ничего не происходит, хотя мозг Джонина настойчиво ждёт. Горечь чувствуется на языке, глаза опухли, как и всё лицо, моргать и разговаривать тяжело. С тумбочки, справа у кровати, Сэхун улыбается ему с их общей фотографии. Придурочной, но яркой и живой, которую так любит мама. Хоть где-то он живой, хотя бы на фотографии. А если бы, думает Джонин, его бы одного тогда, 12 лет назад, усыновили, а Сэхун бы остался в детдоме, сложилась бы его жизнь иначе? Избежал бы он этой гибели, или Судьбою всё было предусмотрено заранее? Слышится негромкий стук в дверь, и Джонин интуитивно дёргается, но когда на пороге вырастает отец, Джонин понимает, что он бы в любом случае не увидел там брата. - Не спишь? – мягко интересуется папа, и Джонин отрицательно качает головой. Отец стоит в дверях с мгновенье, а потом входит в комнату, прикрывая их за собой. Джонин слегка двигается, когда папа садится рядом и хлопает по своим коленям, что он понимает правильно, и тут же мостит там лохматую голову. - Знаешь, глядя на вас обоих, рядом, на то, как вы дружны. Были дружны… - папа сглатывает, делая паузу. – Я всегда вспоминал тот день, когда мы пришли за тобой, за вами, в детдом. – Джонин устремляет на отца взгляд, внимательно слушая. – В коридоре, у кабинета заведующего, мы обнаружили не двух непоседливых мальчишек, что застегнулись и связались друг с другом шнурками и пуговицами. Мы нашли братьев. Связанных узами гораздо сильнее кровных. Тогда я и мама поняли, что вы не сможете быть счастливы друг без друга, а мы не сможем быть таковыми без вас обоих. – Джонин кивает, с грустной улыбкой глядя на отца. – Звонил твой дядя. – продолжает папа, меняя тему, и Джонин напрягается, жадно прислушиваясь к папиным словам. – Он сказал, что место гибели тщательно проверили. Нет ничьих следов, кроме его, официальная версия – самоубийство. Джонин! – отец успевает накрыть его губы ладошкой, чтобы тот не начал возмущаться. – Я понимаю, ты не ерундой страдаешь в Академии и многое знаешь. Понимаю, что ты знаешь… знал брата, как никто другой. Но давай на мгновенье представим, что это так и попробуем немного разобраться, идёт? – Джонин кивает, и отец убирает ладонь от его губ, гладя по волосам. – Подумай хорошенько и скажи мне, Сэхун никогда не заикался о чём-то таком? Не жаловался ли он на свою жизнь? Может, у него были проблемы, о которых никто не знал? Даже ты. - Пап… - Джонин запинается на полуслове и сам накрывает губы ладошками, чтобы не перебивать отца. - Говори. – кивает родитель, позволяя. - Чтобы покончить с собой, нужно быть не просто отчаявшимся. Самоубийцы – не слабаки, на такое нужно мужество. Да, у Сэхуна оно было, но так же у него была возможность анализировать ситуацию, мыслить холодно и трезво, раскладывать всё по полкам. Он бы не сделал такого, поверь мне. Не он. Только не он! - Малыш, но факты на лицо. – отец вздыхает, обнимая Джонина. – Мало ли, что случилось в тот вечер. - Этого мы не знаем. – кивает Джонин и вздыхает, задумавшись. Что же такого могло произойти, что счастливый, любящий жизнь ребёнок вдруг решил с нею навеки распрощаться? - Я вызову машину на следующей неделе и отвезу всё бабушке, у неё есть место на чердаке. – Джонин удивлённо моргает, поднимая на папу глаза, и смотрит непонимающе. - О чём ты? Что увезти, Па? – интересуется он. - Вещи Сэ. – кивает папа. - Как – увезти? – Джонин даже садится на кровати от возмущения. – Не надо никуда их увозить. Я хочу, чтобы всё осталось так же, как есть сейчас, без изменений. - Джонин. – папа вздыхает. – Ну зачем тебе лишний раз мозолить глаза? Делать себе только больнее? - Я хочу, чтобы всё осталось на своих местах. – повторяет он уже строже. – Это мои воспоминания. - Хорошо, хорошо. – отец снисходительно кивает. – Ты проспал больше суток, прими душ и спускайся пообедать. – папа целует его в макушку и направляется к двери. - Па, - зовёт Джонин в спину, и мужчина замирает, оборачивается. – А что мама? - Лежит. – отвечает он, и оба понимающе переглядываются, в унисон вздыхая. Из гостиной доносится звук идущих часов. Они отбивают ритм и чьё-то время. Мама не встаёт с кровати уже третий день, и, замирая под родительской комнатой, Джонин не может заставить себя войти. Он только утыкается лбом в двери и молча прислушивается к звукам по ту сторону. В эти три дня, проклятые выходные, которые, кажется, тянутся вечность, всё ложится на плечи отца.