На крючке!

Джонин не может сомкнуть глаз до самого утра. Только крутится в постели, не в силах найти себе места, и чувствует, как ломит кости и суставы, словно от лихорадки. Перед глазами отчётливая картинка с металлическим подносом-каталкой и чёрным мешком на нём, вынутым из холодильника; Джонин, сжимающий свои пальцы так, что те начинают синеть; дядя, чья рука лежит у племянника на плече, и застрявшее в горле дыхание. Одна рука прижимает к себе чехол с костюмом. Сэхун хотел надеть его на выпуск из Академии. Изысканный чёрный фрак с белой рубашкой, который так ему идёт. Джонин стоит, не дыша и не шевелясь, и понимает, какая он, чёрт возьми, тряпка. Он следит глазами за молнией на мешке, когда санитар морга дёргает собачку вниз, а потом зажмуривается и падает куда-то назад, пока руки дяди не сжимаются на нём сильнее. Он отворачивается, так и не взглянув на то, что в мешке, на то, чем, по сути, сейчас является Сэхун, и пытается побороть головокружение. Неужели в Академии их ни разу не посылали в морг? Посылали же! Всё дело в том, кого он, Джонин, может теперь там увидеть. Он возвращается домой нервный и с дрожащими руками и не отвечает на расспросы отца, только чувствуя на кончиках пальцев приятное прикосновение ткани фрака. Крутится в кровати, не в силах уснуть, и гонит от себя мысли, всего несколько часов назад ставшие воспоминаниями. Он засыпает только под утро, когда небо сереет, и отец будит его лёгким прикосновением к плечу. Джонин дёргается и садится на кровати. И как только распахивает глаза, первое что видит – фотография брата на тумбочке у его кровати, перевязанная чёрной лентой, а ведь Сэхун на ней такой красивый, такой живой. Джонин видит маму впервые за четыре дня, на кухне, с утра, и тут же обнимает, едва входит. Крепко-крепко, пряча лицо у неё на плече и прижимая её к себе, целуя следом в щёку. Мама кивает, отстраняясь, и поправляет на себе платье, разглаживая на чёрной ткани складки, а следом вытирает влажные глаза салфеткой. Кусок не лезет в горло, о завтраке нет и речи, папа пьёт горький кофе, а потом караулит в коридоре. Джонин мнёт в пальцах кожаную полоску любимого браслета Сэхуна и старается глубоко дышать. Внутри всё ещё болит каждая клеточка. - Пора. – слышится голос папы из коридора, и Джонин помогает маме подняться со стула, придерживая за плечи, потому что она, кажется, каждое мгновенье на грани обморока. Дядя с тётей и двоюродная сестра ждут во дворе, и когда сажает маму в машину, Джонин обнимает четырнадцатилетнюю сестрёнку за плечи и просит не плакать. На улице холодно и сыро, погода, словно тоже скорбит. На кладбище людно. Джонин на ватных ногах идёт, куда положено, и замирает справа от всей процессии. Сэхун, кажется, спит. Красивый – не то лицо на фотографии, не то, что он должен был увидеть в морге. Тонкие ладошки в белых перчатках, и чтобы понять, что на лице маска, стоит хорошенько присмотреться к её тонким краям на висках. Маска прячет всё то, что простым людям видеть не стоит. Прошло четыре дня, и, учитывая все повреждения, маска – единственный выход. Но Сэхун не выглядит кукольным, просто спящим. Хочется запустить пальцы в светлую чёлку, растрепав её, и услышать следом недовольный вопль. Папа крепко держит маму за плечи. Здесь бабушка и дедушка, другие родственники, друзья Сэхуна и даже некоторые одногруппники, и пока священник просит у кого-то сверху забрать Сэхуна туда, Джонин думает о том, что там сверху никого нет, иначе бы, если бы был, не позволил бы этому произойти. Джонин знает, что под маской, он видел. Он успел закрыть глаза на мгновенье позже того, как молния на мешке съехалась вполне, чтобы он мог узнать искалеченное, покорёженное в силу падения, травм и времени, лицо брата. Священник заканчивает и даёт несколько мгновений, чтобы попрощаться. Джонину кажется, что он сейчас попросту рухнет на землю и задохнётся, поэтому поспешно ослабляет узел на своём галстуке и делает вдох. Папа глядит на него понимающе и кивает глазами. Осторожно оттягивая край белоснежной перчатки, Джонин вздрагивает, ощущая холод гладкой кожи, и прячет между тканью перчатки и рукой брата браслет. Ладонь накрывает лоб младшего, и Джонин наклоняется к его лицу, почти охая. Тонкая, в виде плёнки, маска едва тёплая, от этого ощущение, что Сэхун просто спит, усиливается. Джонин целует младшего в лоб через чёлку. - Я за тебя отомщу, слышишь? – выдыхает он едва слышно и прижимается своим лбом к его на короткое мгновенье. Деревянный гроб закрывают и отправляют на дно ямы. Единственного и самого близкого человека в его жизни прячут под тонны сырой земли, оставляя там гнить, а его, Джонина, оставляют тут, снаружи, разбитым и опустошённым, потерявшим самое родное и бесценное. Мама едва на ногах стоит, бабушка, тётя и сестрёнка не могут сдержать рыданий. Многие молча роняют горькие слёзы, пока чёрная земля постепенно разделяет их с Сэхуном. Джонин замирает чуть поодаль, опираясь плечом о рядом растущую липу, и бездумно скользит взглядом по лицам людей, собравшихся тут. Джонин мысленно считает надгробия других могил и замирает, прекращая, когда взгляд цепляется за неизвестного человека, что стоит через дорогу, но, судя по всему, находится здесь с той же целью, что и остальные – проводить Сэ в последний путь. Молодой и светловолосый мужчина стоит слегка сгорбившись, в чёрном удлинённом плаще, и глазами следит на всем происходящим. Джонин задерживает на нём взгляд на несколько мгновений и пытается вспомнить его лицо, которое он вполне может разглядеть отсюда. Брат всегда рассказывал ему обо всех, с кем знакомился или сталкивался, и сейчас здесь нет людей, с которыми Сэхун бы просто сталкивался, здесь только самые близкие, которые знали его. Знали, что он любит есть, какую музыку предпочитает, и какой у него любимый цвет. Джонин отталкивается от дерева, намереваясь преодолеть расстояние между ними и подойти к молодому мужчине, который лет на пять его, Джонина, старше, не больше, и спросить, откуда он знал брата, но его зовёт отец, который передаёт в его руки маму, и Джонин быстро забывает о том, что собирался сделать. Дом встречает тишиной и пустотой. Желудок просит еды, но кусок по-прежнему не лезет в горло. Джонин поднимается наверх и засыпает, едва подушки касается его голова. - Доброе утро, Сэ. – будильник своё отзвенел, а привычного ответа всё не следует. Джонин сползает с кровати и плетётся вниз, продирая сонные глаза. Папа удивляется, находя его не спящим в такую рань, да удивляется ещё больше, когда узнает, что Джонин собрался в университет. Торчать дома у него нет никаких сил, за последние четыре дня уж насиделся. Поэтому после скудного завтрака и поспешного душа, Джонин возвращается в комнату и замирает на пороге. Бросает короткий взгляд на свою половину шкафа, потом на половину брата, и останавливается напротив последней. Глубоко вздыхает и тянет дверцу на себя, тут же ойкая, когда на него выпадает футболка. Не та полка. Он складывает пропахшую братом вещь обратно и открывает ещё одну створку, от чего обоняние тут же улавливает запах знакомой туалетной воды. Они разнились с Сэхуном даже в таких мелочах, но при этом оставались друг другу ближайшими людьми. Джонин вынимает одну из рубашек брата, простую и чёрную, цепляясь за гладкую ткань пальцами, и роется в своём шкафу в поисках простых чёрных джинс. Наверное, увидь Сэхун его в таком виде в Академии, рухнул бы без сознания от восторга и от понимания того, что, наконец, сумел вправить брату мозги. Куртка, как и рубашка, насквозь пропиталась братом. Его любимая. Джонин влезает в рукава и застёгивает на себе коричневую кожу верхней одежды, а потом замирает напротив зеркала. Он – не брат, и никогда им не будет, но такая маленькая глупость поможет пережить этот день, полный фальшивой искренности, куда лучше, чем отсутствие ощущения, что Сэхун рядом. Взгляды в его сторону меняются. Джонин не знает – почему: то ли потому, что окружающим непривычно видеть его таким, то ли по той причине, почему на нём вещи брата – люди умеют лицемерить. В одном из коридоров на столе установлена фотография и свечи, и когда Джонин подходит ближе, прячет удивление от количества цветов и мягких игрушек – девчонки, в отличие от лжедрузей и лжеприятелей брата, лицемерить умеют куда хуже, а порой не умеют вовсе. В столовой, сидя за столом в одиночестве, Джонину кажется, что идея привычно заказать Сэхуну то, что он обычно покупал, попросту сумасшедшая, но вместо этого он заказывает всё это себе. Так он хранит трепетные, детские и нет, искренние и действительно ценные воспоминания о брате на поверхности для того, чтобы постоянно соприкасаться с ними. Чтобы было легче жить. Джонин не отпустил и не отпустит до тех пор, пока не докопается до правды. Сейчас он пока не готов, он слишком слаб духом, но он по-прежнему не верит, что брат покончил с собой. Нет! Раздаётся звонок на учёбу, голова работает через раз, мыслительные процессы замедлены, но Джонин понимает, что всего неделю назад, какую-то неделю, в это же время, он сидел за этим столом с братом. - Джонин, мне очень жаль. – крепкая рука ложится на плечо, когда его нагоняют в коридоре у нужной аудитории. Джонин замирает и оборачивается через плечо. - Извини, но мне твоя гнилая жалость не поможет вернуть брата. – фыркает он, сбрасывая с плеча руку одногруппника Сэхуна, который при жизни последнего воевал с ним и создавал одни проблемы, был его главной головной болью. - Я хотел выразить тебе своё сочувствие, а ты реагируешь как зверь. – бросает юноша в спину. – Сэхун был моим одногруппником. И хотя мы не ладили, я уважал его… - Джонин не даёт ему договорить, рывком разворачиваясь, хватая того за плечи и заламывая ему руку, прижав парня к полу. - Уважал? – шипит Джонин, наклонившись к нему. – Не проходило и дня, чтобы ты не приносил ему проблем. Уважение не так проявляется. - Джонин. – на пороге появляется преподаватель и указывает рукой на аудиторию, приглашая присоединиться к паре. Окидывая в последний раз парня взглядом, Джонин отпускает его и идёт на лекцию. Лекция рассчитана на документальный фильм. Джонин устраивается за партой поудобней и складывает ноги на впереди стоящий свободный стул, а потом застёгивает куртку брата на себе до верха и прячется в её воротнике, складывая руки на груди и прикрывая глаза. Фильм усыпляет бубнёжом негромких голосов. Джонин ворочается сквозь дрёму и пытается снова найти удобную позу, но что-то ему мешает, и когда открывает глаза, понимает, словно это что-то находится в куртке. Он садится ровно, расстегивает молнию и тянется к внутреннему карману, а следом до жути удивляется, когда вынимает оттуда их общую с Сэхуном фотоленту из фотокабинки. Точно, фотографии ещё относительно новые, недели с три им, Сэхун как раз тогда был в своей любимой куртке. Джонин кладёт ленту на парту перед собой и детально разглядывает. Пара пролетает незаметно. К концу учебного дня от чёрствых неискренних слов сожаления вянут уши, и Джонин перестаёт различать, кто говорит от сердца, а кто для галочки, поэтому срывается едва ли не на каждого. По дороге домой он делает вывод, что всё-таки приходить сегодня в Академию было плохой идеей, но что сделано – то сделано. Дома непривычно пусто и тихо, и Джонин удивляется, когда не находит даже мамы. Он бережно вешает куртку Сэ в коридоре на её привычное место, а входя в комнату, опускается на кровать брата и глядит оттуда на свою. Flashback - Если ты будешь так забивать на учёбу, - Сэхун плюхается на свою кровать и ждёт, пока Джонин упадёт рядом, а потом двигается, освобождая ему место. – То мы с тобой напарниками никогда не станем. А знаешь – почему? – младший делается серьёзным, а Джонин готовится к тому, что тот сейчас такую ерунду ляпнет, что они полчаса смеяться будут, как это обычно и происходит. – Потому что тебя выпрут, ленивая ты задница. – Сэхун пинает его пяткой в бок, а потом складывает руки под голову. – А я стану самым уважаемым детективом в городе. И пока буду купаться в деньгах и шампанском и тонуть во внимании девчонок…. - Нужны мне твои девчонки! – хмыкает Джонин, и Сэхун снова пинает его пяткой в бок. - Йа, Ким Джонин! – фыркает он. – Не желаю ничего слышать про твои предпочтения. – кривится младший. - А ты со мной ещё и в одной кровати иногда спишь… – подкалывает Джонин, заиграв бровями. - Фу!!! – Сэхун вскакивает на ноги, спрыгивая с кровати. – Тебе повезло, что ты мой брат. – он возвращается обратно и обнимает Джонина за шею, повалив на кровать. – Иначе бы вырубил тебя уже. – он отвешивает брату подзатыльник, а Джонин щипает его за упругую задницу и заливается, едва с кровати не падает, когда младший тут же снова подрывается, начиная возмущаться и махать руками. End of flashback