Против моральных устоев

Как сложно научиться чему-либо? Проще, чем кажется. Страх тормозит, он заставляет ногу усиленно зажимать педаль в попытке остановиться. Ничего не выходит, как только можно двинуться вперед, заведомо зная о проигрыше. Голова полнится сомнениями, они зарастают тенетами, закрывая взор. Так больше не видно прогресса, и стопа словно приклеена к земле. Однако если желание велико, необозримо выше любого страха, остановиться невозможно. Педаль тормоза вырвана с корнем, и скорость убийственна.

***

Поместье огромно. Намного больше, чем для двух, да и все еще слишком вместительно и пустынно даже для очень большого семейства. Саске планировал воссоздать клан усилиями только собственной семьи? Глядя на размер жилища, не находилось другого ответа. Шестерым женщинам, идущим друг за другом, и то не удалось заполнить коридор, которым они вели Сакуру. Она приглядывалась к ним, ведь старушки являлись советом Учиха. По крайней мере, данная чета пользовалась уважением. Не у Хинаты, конечно, но было трудно не заметить, как остальные люди реагировали на их процессию. Простым людям не кланяются, не вздрагивают. И только их госпожа снисходительно велит взять незнакомую им куноичи на поруку, не принимая отказа, спрашивая ради формальности. Учихе удалось напомнить Сакуре о ее цели, и это стало важнейшим фактором. Удалось закрыть глаза, перестать представлять. Только запоминать и впитывать. В какой-то степени данный шаг ее сломал, и срасталась она неверно, а в таких случаях приходится ломать заново. Пока не выйдет верно. Статные женщины имели под обликом уважаемой старости знакомую каждому с кланом Учиха жестокость и точность. Стоило Сакуре неверно двинуться, оступиться с начертанной мелом линии, как ладонь хлыстом врезалась в позвоночник. С тридцать второго раза бывшая Харуно перестала взвывать. Боль отступила, расползалась по телу, впитываясь в кожу и органы. Корсет на теле больно стянут, шея стоит колом, сеть костей трещит под прочной тканью. А надо прямо двигаться, переступать плавно, держать лицо ровным. Зал был пропитан древностью. Алые узоры расплывались в глазах предобморочного взгляда. Сакура держалась, стойко не прибегая к помощи чакры. Она не могла ее потратить на этот балаган, ей нужна была энергия для игры. Она закусывала губу, продолжая движение. Советницы не собирались ограничиваться одной походкой и осанкой. У них было столько развлечений, разбитых на жалких четыре дня. Их скука мгновенно улетучилась. Усиление сложности обучения явно вызывало у них интерес. Сакура перестала обращать внимание на разметавшиеся волосы, лившийся пот, расцветавшие синяки. Все это оказалось сущим пустяком в сравнении с тем, что она не могла остановиться. Она жаждала идти дальше и зажигала в глазах старух азарт, переходящий грани жестокости. Юная женщина, заслужившая звание Санина, не могла так просто уступить им и проиграть. — Недурно для бесклановой девчонки, — прошуршал голос, едва пробившийся сквозь пелену разума Сакуры. Она даже взвилась, позабыв и о боли, и о стремлении. Как давно ей не тыкали в происхождение — успела позабыть о едкости человеческой натуры. — Госпожа Узумаки владеет Бьякуго и является великим ирьенином, не стыдно тебе торчать в поместье и ничего не знать? — другая женщина успела осадить ее раньше, что пошло Узумаки на руку: пререкаться и подавать голос было табу. Идеальная жена смиренна и тиха нравом. Нужно было создать иллюзию этого. — Что же, значит, не умрет от болевого шока. Это развязывает нам руки. Оставшиеся трое не подавали голоса, но Сакура успела сообразить, что женщины не особо против. Пожалуй, ее слава приносила вред. Но больше сворачивать назад она не желала. — Тогда наша госпожа готова? — Передаю свою судьбу в ваши руки, совет. — Хороший ответ. Быстро учишься. На этом любезность с их стороны и была исчерпана. Пусть Сакура сумела покорно склонить голову, выдержать голос ровным и уверенным, это не влияло на дальнейшие испытания. Ее стали облачать в одеяния. Слой за слоем, покрывавшим ее поверх тугого корсета, становилось трудно дышать. Ноги ее поместили в тесные и неудобные гэта, возвышавшие ее на тонкой полоске подошвы. В руки вложили вееры, а волосы стали укладывать, при этом заключая ее лицо в грузный макияж. Когда, казалось, ни единый участок ее тела уже не был способен вобрать воздух, Сакуру заставили двигаться. Тихие мелодии сямисэна, на струны которого давила наиболее молодая советница, задавали ритм, в который она должна была попасть. Мумифицированная под стандарты классической красоты, едва способная продолжать жизнедеятельность, не привыкшая к гэта — Сакура вынуждена прислушиваться к мелодии. Надо признать, Сакура слышала ритм редко. Стоит его сильно выделить и сделать упор, она, разумеется, поймет, где же он. Однако древние инструменты предназначены для более стройного уклада души. Сакура никогда не была той, кто созидает, кто останавливается, заслышав трель. Она наслаждается этим в движении, как бы между прочим, оставляя на фоне и никогда в эпицентре. За что получает череду ударов, старается не упасть разваленной икебаной, продолжая движение. Она не могла отступить. Не после этих унижений. Ярость пробуждалась в каждой клетке ее сердца. А она должна была направить свои темные чувства в красоту, в грацию, превратить себя в ветку сакуры в момент расцвета. Сколько бы ее ни сравнивали с дикой вишней, сколько метафор ни приводили, сама Харуно не признавала себя нежной. Она была вспыльчивой и сильной. Не будь она зависима от этих уроков, точно бы вырвала из рук женщин вееры, понатыкав их в древние стены и пробежавшись по импровизированной лестнице прочь из открытого окна. Но они прекрасно знали свою власть, пользуясь ей и упиваясь страданиями. Они прекрасно знали ее силу, как и осознавали, что на ближайшие дни прочно заковали всю мощь.

***

Как только ее тело готово было распасться на атомы и никогда больше не собраться обратно, крючковатые и сухие пальцы потянулись к ее душе. Сакура даже не имела права прикрыть собственного сердца. Она должна была распахнуть слои своей одежды, отворить руки настежь и подставиться под снующие руки. Пусть ворошат, переставляют на место и вышвыривают прочь то, что кажется лишним. Понимание этого опротивело, провоцируя рвоту. Узумаки сдерживала скромный завтрак, поданный на рассвете, когда ее снова повели в зал. Сакура могла похвастаться только ориентированием и нисколько женственностью. Она не чувствовала и капли приближения к Хинате, что снова подстегивало. Ощущение, что она не может что-либо сделать, давило. И женщина не собиралась его терпеть. — Ты станешь идеальной женой. Для этого тебе стоит позабыть о нраве, о желаниях. Ты должна жить ради мужа и наслаждаться его утехами. Чувствовать радость в том, что способна его ублажить. Чувство тошноты вернулось. До чего гадко осознавать, что эти советницы взаправду считали, что женщинам положено довольствоваться ролью прислужницы, что надо отодвигать собственное «я», подстраиваться под чьи-то требования. Она не собиралась следовать их совету. Чего ради стоит губить себя, когда можно лишь изобразить покорность, позволить поверить твоей игре? От укусов на губе к ней уже больно было прикоснуться языком, но Сакура делала это, не задумываясь. Легкое воспаление ныло. Но как же поднималось возмущение при речах женщин клана, было несравнимо. Они совмещали уровни издевательств, подмешивали к сямисэну набат тайко, Сакура остро ощущала ненависть и гасила ее на первых же нотах, обращая в желание встать после падения, в этот раз ловчее передвигая ногу, представляя, как покачиваемый ветром цветок отходит в сторону, не сорванный ее движением. Следуй она на самом деле по саду, вероятно, он бы выглядел как после тайфуна. Но Сакура взаправду быстро училась, вызывая на лицах советниц самодовольные ухмылки.

***

— Госпожа Учиха, мы помогли госпоже Узумаки. Хината искренне старается не скривиться, но фамилия проносится скольжением по стеклу, вызывая неприязнь. Она дает женщинам понять, что им стоит удалиться, и смотрит на то, как Сакура движется по покоям. — Как тебе воля клана? — Исполнена в лучших традициях, Хината. — А что скажешь насчет давления со стороны совета? — Жестокие старухи, но методы действенные. Я легко справилась. Сакура не станет рассказывать того, как сгрызла нежную кожу губ, как сдирала эту пленку зубами и как содрала кожу коленей при падении. Одежда скроет эту ложь, а рот ее залатан легким движением обуянных чакрой пальцев. Бывшая Харуно ощущает эти потоки безмолвия, повисшее напряжение, прекрасно видит изменение в лице Учихи и задумывается, действительно ли осталась позади. Возможно, что-то эти четыре дня и привнесли в ее жизнь. Хината все еще смотрит, как идет Сакура по ее покоям. Движимый волей ветра лепесток, лишенный грубости. Пожалуй, этого было вполне достаточно, чтобы вызвать удивление. Хинату задело за живое: Харуно обошла ее и здесь, так быстро справившись с заданием. Учиха истинно не хочет чувствовать ненависти или зависти, но эти чувства овладевают ей, противной капелью отбивая по разуму. Сейчас Узумаки явственно понимает, что не сможет поделиться переживаниями, что не хочет говорить этого так плохо настроенной куноичи. Она только чувствует нужность похвалы, не лишая себя возможности улучшить связь с Хинатой. — Мне не довелось дольше обучаться у совета. Думаю, ты куда крепче и сильнее, раз выдержала полный срок. Ты действительно более стойкая, чем кто-либо говорил. На удивление, Хината принимает слова, улыбка украшает ее лицо, моментально изменившееся. Только было злая и отчужденная, она показалась светлым ребенком, которого поцеловала в лоб мать. Сакуре хватает этого мгновения, чтобы заключить, что бывшую Хьюгу слишком много раз сталкивали с трудностями, так часто заставляли закрываться, что она все-таки затворила свою широкую душу и больше не спешила ее показывать. Она тут же осознает, отчего тактика Саске не действует. И впервые жалеет не Учиху, а кого-то второго, кто поставлен после него. Ведь он мог любить Хинату, а она не могла, продолжая держаться за единственное счастье в своей судьбе — встречу с Наруто. Сакура также понимает, что она счастливее. Она скреплена не столь крепко, может высвободиться и быть собой. Она способна на это. И будет счастлива, как только сумеет отпустить Учиху. Узумаки чувствует, что ее радость близко. Но она совершенно точно не может сказать наверняка, поможет ли это Хинате. Вот почему она могла сейчас выглядеть счастливой, а отошедшая от ласки и понимания Учиха снова замкнулась. — Наруто-кун, как мы и предполагали, не стал извещать. Мой муж взял на себя ответственность и написал Хокаге, что они прибудут через два дня. Продолжим учиться, Сакура-сан? Голос ее тоже вернул холод и скованность. Сакура же могла ответить с нотками юмора и кокетства. — Конечно, Хината-чан. Мне есть что тебе рассказать. Маска Хьюги снова получает трещину. Настоящее ее лицо пробивается ярким лучом. И Сакуре даже любопытно, сумеет ли она чего-то добиться до того, как заберется в эту сломленную оболочку.