Против моральных устоев

Замок противно клацает, открываясь, коронка ключа нетерпеливо проходится по бороздкам, пружины отходят, не давая отворить двери. — Да что такое, — чертыхается Наруто, тогда как жена заходится игривым смехом и мажет поцелуем по губам, окончательно сбивая с толку. — Мы и у порога можем остаться, — говорит она уверенно, взгляд озорным лучом пронзил кадык, от нервов скачущий по длине горла, натягивая кожу. Возбуждение охватывало девичье тело от самых плеч, сводя судорогой мышцы. Не сдержавшись, она укусила его шею. Толстая кожа прокатывается по кромке зубов, застревая в крепких и острых путах. Клык оттягивает ее, принося удивительную боль, от которой хочется лишь хрипеть и нет желания вырываться. — Сакура-чан, — шикает он, точно сдерживает ее пьяной, стараясь быть здравой стороной. Трудно продолжать следовать гласу разума, когда он видит посыл в каждом жесте — и уж точно в этом смыкании зубов, когда губы обманчиво-мягко скользнули, скрывая, что последует за этим касанием. Голова плывет, мысли рассыпаются. Трудно подобрать слова. — Неправильные у тебя приоритеты, нет чтобы помочь. Сакура отстраняется, и звонкое «чпоньк» от мокрого размыкания рта в какой другой момент бы позабавило, вибрацией смеха вырвалось из беспорядочно красного и блестящего от девичьей слюны горла. Ей вот ничего не стоит говорить. Так бы и говорила нараспев — и все с этой улыбкой, — только продолжить дразнить, не отпустить ниточку, за которую можно стянуть шов. — Неверная у тебя только наивность, Наруто. Разве тебя не прельщает мысль остаться здесь? — Узумаки готов просесть от такого напора, и приходится зацепить перила крепкой хваткой. Легкий смех сменяется серьезным ответом. — Да и когда успел забыть, что у нас открытые окна, а мы — способные шиноби?.. Под таким напором немудрено затерять какую-то мысль. Весь путь от Ворот деревни до крыльца прошел в тесном контакте. Сакура заливисто смеялась, перебирала его пальцы, заливаясь диковинной птицей о поместье. — Вот пес этот, Торо, — как бы невдомек и между прочим вещала она. — Чего ради держат? И нет чтобы взять крепких кобелей Инудзука, поставить протез, так держат скачущим на трех лапах. — Боро, — перебивает Узумаки, и в памяти девушки всплывает, подтверждая: точно, она ошиблась. Следующим тычком становится потирание загорелого локтя, фантомным следом отпечатываясь уходом войны. Она не дает и шанса задуматься, углубиться, положив мягкий клубок волос на локоть, тем самым замедляя шествие. Сакура не знает точно, помогло ли, но теперь рассказывал уже Наруто. — Гаара после происшествия с Акацуки только сейчас смог приступить к охране страны и городов. Сакура кивает. Сакура должна это знать. Дышащая на грудь куноичи не привлекает внимания и кажется прилежной женой. Так всему и надо выглядеть. А теперь она стоит у порога. Разгоряченная не только высоко стоящим солнцем, но и телом. Воздух перед ней плавится и расслаивается, точно в пустыне. Что никак не способствует открытию двери. — Герою не должно напрягаться, — хохочет копия, отворяя путь, играя яблочками щек и касаясь нежных волос. Лишняя трата чакры. Непозволительная роскошь. — Я сам бы справился, — бубнеж. Самодовольный хмык. И касание, сосредотачивающее все напряжение тяжелым давлением ладони. Движущаяся при дыхании грудь прижимает к стене, вдавливая на сантиметры дальше. Руки едва слушаются команды, беспорядочно периодически подрагивая. Сакура, кладя пальцы на шею мужа, с гипнотическим немиганием следит, как кисть движется к уху, исчезая за ворохом беспорядочно лежащих соломенных колосьев. — Так докажи это, — девичья улыбка призывает: сложности даже не начинались.

***

Сердце грохочет, выбивая ребра изнутри. На них уже написаны все погрешности, точно на прислужниках божеств, как гласят легенды. Может, трещины, и они вот-вот взорвутся. Мысли кидаются в какие угодно крайности, не думают сосредоточиться на том, что широкие шаги и шунпо разделят ее спокойствие и уверенности на разные изолированные баррикады. Дверь отворяется, и как по прямому тоннелю несется, разом ударяет. А вот Саске руки не поднимает. Стоит, натянутый леской. Такие принято ставить Учиха, чтобы изловить, как зверя, трепещущую птицу. Детей клана этому учат, пока рано вкладывать знания о техниках, руки с маленькими пальцами еще чистые. Конечно, этого нельзя было сказать об Итачи, он будто с рождения все умел. Младший брат таковым не был, но распутывал леску прекрасно, всегда используя в своей тактике. Хината, еще не унявшая смеха и этого грохота в груди, готовится так и остаться замершей: лучший способ не ринуться в силки — бездействие. Куноичи недвижима, волна волос — льдом покрытая река. И только глаза дикие и неуемные, бешено стучащий зрачок выдает. — Что, больше не играешь? — сухая реплика, шершавое скольжение улыбки. — Хочешь, чтобы я озвучила, что меняю условия... Учиха-сан? Говорить вслух сопернику течение мысли глупо. Саске осознает лучше кого бы то ни было, что Хината это знает, она простодушна. Но только не с ним. Потому события и забавляют, смешат до одури, что хочется поднять голову, расхохотаться, жадно глотая воздух. Театр. Она видит дрожащие его желваки, ходуном ходят, но сцепленные капканом зубы держат звуки до последнего. Срывается одно цоканье. Накал потихоньку спадает, пока воспользовавшаяся расслабленным состоянием мужа некогда Хьюга не сорвалась с места и не оказалась позади Саске. Дыхание в спину способно обжигать. Смотрит ему промеж лопаток. Жаждет удара навылет, чтобы ладонь пронеслась пулей, а потом с хрустящим звуком, облеченная кровью, вырвалась обратно? Интереса ради мужчина даже спрашивает, не дрогнув голосом. И жене ничего не стоит сказать с озорством тихое: «Кто знает». — И не стыдно главе клана позорно проиграть? Или все величие — и клана, и хозяев, — кануло? Рычание срывается, хотя руки не скользят к клинку, и Кусанаги даже не дернулась от резкого движения ногой. Лишь полы хакама колышутся, это бы пришлось по вкусу старейшинам. Так правильно и точно. Однако их бы мало позабавило такое поведение госпожи, оттого лишь сладостнее миг стягивания ладоней, удержания мужа. — Что, уже и Риннеган с Шаринганом не в помощь? Слабеете, Учиха-сан. Давить на слабости было в характере заново выстроенной Хинаты, в этом мог заверить кто угодно. Задетая гордость тому — лучшее подтверждение. Саске старается изловчиться, однако он выглядит лишь увальнем перед вытянутыми вперед резвыми ногами, и это отягощенными одеждами. В нужный миг сатиновая кожа исчезает из-под ладоней солнечным зайцем. Кромешная тьма нисколько не в помощь, а аромат тонких духов путает след. Учиха в череде игр оказывается в позе сумо, и Хината вновь смеется, колко поддевает, от него ведь научилась. Но очевидно превзошла. Жар душит, окно плотно затворено еще в момент, когда он ее застал после поисков. Пот орошает и без того блестящее лицо, а куноичи вновь вырывается. — Вертлявая, — ворчит, чертыхается Саске, а не позволяет себе излишне запаляться, чтобы не заиграться: легко можно навредить грубой силой. Мужчина даже готов признать, что веселится. В условиях, поставленных ему женой, он не должен улыбаться, чувствовать радость. Не он для нее желанный. Однако чехарда кого угодно заставит забыться, переполошить оставшееся поместье — тоже. Слуги не спешат подходить к покоям. Слышать хозяев такими непривычно, но что до их воли, еще дети. Это понимают все, не тревожа их мирка. Сегодня Хината уснет счастливой.