Против моральных устоев

В играх что главное? Закружившись, выставив широко руки, шевелить ногами до тех пор, пока уверен, что не пошатнёшься. Предметы завертятся, смазавшись в линии, нужно уловить момент легкости в голове и слабости, миг, после которого последует падение. Если выставить стопу вовремя, на пересечении двух факторов, останется приятная блажь, не сойдет улыбка. Остается прислушаться к ощущениям.

***

Куноичи могли позволить себе заиграться. Им и надо было распалить пыл, активно работать мехами, чтобы огонь разгорелся. Так проще отвести взгляд, не давая подозрениям прорасти. Сакура смазано целовала, водила языком с нажимом. Ты забудешь. Хината водила по покоям, невесомо касаясь мокрых от пота рук. Ты не приглядишься. Не раскроешь. — Ты в добром расположении духа, — отмечает Саске, когда чехарде приходит конец, и жена ложится на скрипучие половицы, вбирая воздуха. — Не подумал бы, что таково благотворное влияние советниц. Слышится лёгкое хмыканье. Трудно поверить, что они способны повлиять при учете того, что обе стороны не нашли общего языка. Скрипучее, сцеженное заявление советниц, умолкнувшее на полуслове «— Саске-доно, Вы вольны делать выбор, однако…» и хмурость лица бывшей Хьюги, как только всплывало упоминание влиятельных сил. — Людей, руководящих семьей за их спинами, мне хватило и в моем клане. Будь столь добр не втягивать в меня в дела своего совета, — и ведь знала, что становится нынешней главой, и это ее дела тоже. Впрочем, женщина не оставалась взволнованной, холодно игнорируя течение житейских манипуляций. Теперь же, не успел Саске услышать отчета от своих людей, как видит жену счастливой. Манит, только завидев издалека, и скрывается, а, оказавшись найденной, тянет руки вперед, подзывая игрой пальцев. Она улыбается, заводит пляски, увлекая его. — Может, дело в Сакуре? — Звучит как ревность, Учиха-сан. Вы не рады мне? Суметь поставить правильно вопрос, перевернув ход, является беспрекословно важным умением. Остаётся следить за меняющимся в выражениях лицом супруга. Саске не спешит прогибаться и оказываться в проигрыше. Он не покорный, чтобы тут же увещевать с улыбкой, как успел соскучиться и чего стоило застать подобную картину. Просто засмеяться тоже не имеет смысла, поскольку даст знать, что от темы отошли. — Я огласил твои изменения, Хината, и возможные причины. Если бы мне надо было убедиться в тебе и твоей связи с Сакурой, — время как замедляется, точно реплика растягивает саму материю и всю сущность. Она видит, как начинают шевелиться губы Учихи, а слова все не спешат вырваться. Капелька пота стекает по внутренней стороне локтя, — я бы разузнал. Ты знаешь мои способы. Удаётся сохранить дробь сердца, не выдающую замедления и накатывающей волны крови, лицо и взгляд. Облегчённый выдох запирается в груди, надо избавиться от него мелкими глотками. Повести сгиб локтя вперёд, не меняясь в лице, чтобы даже капельного пота не осталось. Хината может заверить, что не повелась на уловки. — Напрасно напрягаете глаза, — невзначай брошенная фраза вызывает довольство на лице, не прикрыть ничем. Голое и незащищенное. — Ты разве печёшься? — Сакура-сан просила проследить, — ехидно приподнятые губы в отместку за игры над разумом. Учиха не раскисает, однако забавы заканчиваются. Он плюхается на мешок, служащий креслом и мигом ставший популярный среди многих стран. Хината тащила вещи в дом, стараясь сделать его милее сердцу. Без единой мысли, что подумает супруг, сочтёт ли за обустройство уюта. Он твёрдо уверовал, что поместье, в которое он ее забрал, встречает меньшим холодом. Высшее его благо, на которое способен. Только сейчас признает, что заполнение почти призрачного от былой пустоты комнат дома поистине имеет достоинства. Хината вспоминает, как смотрела вслед настоящей Хинате, когда в первый день явилась в поместье. Грация ее движений казалась немыслимой и гвоздила к полу. Теперь же она сама стала способна подхватывать потоки ветра дюжими слоями одежд. Стопа ее ловко выгибается очертаниями, ловкость позволяет ускользнуть перед вытянутой рукой. И восхищение в глазах Саске, которое он не способен скрыть, в сотни раз лучше поклонников, смотревших вслед ее ногам, восхвалявшим в посланиях грацию. Для женщины это не просто хенге. Она отпечатала на себе, вычертила Хьюгу. Иначе бы глаза Саске завертелись в гипнотическом танце, сжигающем несчастную жертву. Он весь состоял из уступок жене, и Сакуре отчаянно хочется подарить ему малость надежды: ненавязчиво блеснуть взглядом, сдаться и улыбнуться под напором. Не слишком откровенно для образа Хьюги, но и чтобы любимый ею человек это заметил. Учиха так давно продолжал находиться в холоде. Безусловно, она не может отрицать благотворного влияния Хинаты. Не постаравшаяся, не полюбившая, даже так давшая свет. Стоит ей открыться, оценить воздвигаемые жесты, а то и подарить наследника, кто знает, быть может, и Саске научится выглядеть счастливым, не скрывая этого? Он больше не сумеет удержать в себе. Хината отворяет двери, слуг не оказывается, и смешно, как способны растворяться в воздухе ветхие старухи. Возобновление стойкости, шествие, что ни единая половица не прогибается, а вот линии тела плавно движутся, привлекая, приводит к тому, что Саске следует. Приятная прохлада позднего вечера обволакивает кожу влагой. Пред глазами сияет великолепие садов, возникших из-под умелых рук. Она совершенно не могла представить в складе души Учихи созидания, он точно под опекой Хаширамы, с руки великого творца поднял великолепие поместья. Отчужденный, замкнутый мужчина, отодвигавший любую ласку, не дающий на себя взглянуть любопытному взгляду, вдруг оказывался тонким художником с жаждой в домашнем очаге. Стоя посреди рукотворной пышности, не перешедшей в бросающийся лоск, этого спокойного уюта, она молчала, запоминая детали и пытаясь найти отклики в памяти. Думала ли она когда-нибудь, что Саске приютит покалеченного пса, ласково придвинется к морде, что осыпятся пряди? Что ему нужен пруд с верными лебедями? Что он знаково говорит, заклиная избранницу откликнуться? Что он не получит ничего, кроме страсти в постели? Становясь все более чужим и непонятым, Саске как понял причины. На удивление он начал разговор, звук его голоса напомнил о привязанности, с которой хотелось распрощаться. — Я жаждал от жены смирения. Влюбленные в меня девушки не могли этого дать. Сакура была слишком импульсивной, навязывание ее идей раздражало, — Хината смотрела в упор, не выказывая излишней заинтересованности, чтобы не выдать образ, и сдерживая огорчение, ползущее от разума. Саске слегка усмехнулся, такого жеста не заметишь, если отвлечен. — В тебе я нашел то, что искал. Только я не рассчитывал на холод. — Дополнение к комплектации, — слова срываются, не успев свериться с шаблоном. Хината закусывает внутреннюю сторону губы, мужчина им позволяет несколько растянуться в понимающей улыбке. Тоже чуждой и непознанной. — Неудивительно с учетом специфики клана. — Здесь лучше, чем в поместье Хьюга, — Хината могла себе позволить нелестно отозваться о бывшем доме, и она редко сдерживалась в бессильном комментарии, портящем ее настрой. Но теперь это была Сакура, и она могла позволить себе ощутить неприязнь, но не более того. Ее интересовало продолжение разговора. — Тебя хотели оклеймить младшей ветвью. Хиаши не отказался от старых методов. Опираясь о витые скамьи, ощущается холод и прожигающие синяки даже под Хенге. Сакура заживила одну растерзанную после уроков Учиха губу. Не позволив себе расточительно сжигать чакру, когда нужно сохранить облик, а растратить Бьякуго и вернуться к мужу без объяснений, когда у подруги по несчастью нет таких запасов энергии, и она исчезнет с порога раньше… Разум утверждал, что хоть тут необходимо проявить трезвость. И Сакура старалась не пьянеть от возможности встречать ночь под открытым небом с дорогим человеком, к которому она так рвалась. Пусть и приходилось обсуждать не ее жизнь. Так даже лучше, отчего-то кажется, что иначе повода завести разговор бы не нашлось. Хината дышит на ладони, которые в период раздумий опускала в искусственный пруд. Невероятно чистая вода, от пальцев не исходит запаха, и только горячее дыхание продолжает класться слоем. Саске тянет ее за запястья к хакама, и стыд покрывал лицо, представляя, куда он мог деть ее руки, что могли подумать увидевшие их слуги. То оказывается складка, приравненная к современному карману. — Удивляюсь я тебе, — этого спрятать не удалось. Слишком резкий жест, и глупость мысли, не изгоняемая прочь. — Не думал увидеть такой реакции. — Учиха-сан, не слишком ли Вы откровенны для одного дня? Сакуре приходится это сказать: ей нужно остаться Хинатой. Саске всенепременно отпрянет, вытряхнет ее пальцы, не дав зацепиться за хранящую тепло ткань. Вот только реакция сбивала с толку, растревожила в груди, не дала маске сомкнуться. Как бы хотелось облачиться в слои глины, и пусть застывает на лице, покрывают краской, рисуя нужные эмоции. А все предательски дробится, дребезжит. — Не дам так просто избавиться от меня. Как после таких слов удержать тело от непроизвольных движений, укротить мимику? Представление ряда старух, составлявших совет, присмиряет. Нет. Даже этого недостаточно. Саске тянет и дальше за руки, а после выбивает желанный поцелуй. Трудно изобразить с силой сомкнутые губы, не дать языку волю. И только долго сдерживаемый стон подходит для картины, не выбиваясь, окрашиваясь под недовольство и мимикрируя, не показав истинного значения. Видение вдруг четко предстало: Саске хотелось повиновения. Губы советниц, ветхие и сухие, шепчут, что мужская блажь превыше всего. Ее собственное мнение остается прежним: надо лишь дать заиграться. Отрываться предательски не хочется, но нужно. Так поступила бы Хината. Зубы еще цепляются за губу, только и доступную для растерзания. Саске смотрит шальным взглядом, и оставшаяся рука, неосознанно скользнувшая по рельефу торса, вполне способна двинуться дальше. Непозволительно. Тянется вопреки разуму и так желанно для пальцев, не желающих слушаться. Его кожу обдает жаром. Облаченный в тонкие ткани, он легко представал для изучения. Хотя бы реакциями тела. Впервые можно было распознать и мысли: несмотря на прикрывающие волосы, один глаз был отворен, и не спешил молчать. Опьяненный, замутненный с дрожащим зрачком. Одни губы оставляли преданность образу и, сомкнутые, скрывали отклик. — Так что, Учиха-сан, Вы не рады мне? Хрип, вырванный силой, предательски раскрывает всю слабость. Еще прохладные после воды руки могли бы зашипеть от нахождения в мигом запаренном хакама. Хинате нельзя было раскрывать чувства и таинства души, там проще оплошать, не зная мотивов. Провести искушение проще. Достаточно сохранить поддевки. Перевести указания бывшей Хьюги на дело, отпечатать с памяти как по трафарету. Очертания слабые, сложно сохранить уверенность, и тогда остается прислушаться к тактике ублажения желаний мужа, которую так старательно ее заставили перенять, вот только не сейчас.

***

Сакуре и Хинате пришлось обнажиться, чтобы повторить тела до последней детали. Хината в теле Сакуры отвечает на вопрос Наруто чему ее научили в клане: «Преклоняться перед мужем и искусству любовницы», — она обольстительно улыбается. — «Позволишь показать только вторую часть?». Разгоряченный после пылающих на шее укусов и подавляющего напора жены, Наруто едва хватает на вопрос: «Так вот что рассказывают старухи Учиха», смех его расслаивается в стоне. Вечный распространитель шуток задыхался в жаре, в который его плотно закутывали, не давая вырваться. Наруто воспламенился. Смазывая поцелуи, не давая им свершиться, он впивается в давно затвердевшую грудь. Влажный и чувствительный сосок закушен, одежда тянется до разрыва, жуткое нетерпение ее стянуть и даже не отбросить, повалить под себя, не думая об упирающихся в бок заклепках. Не останавливаться на белье, не терять времени. Прямо сквозь ткань нажимать на клитор, недолго проваливаясь пальцем в складки кожи. И войти, не размениваясь на ожидание. Смазки мало, и движения рваные, боль быстро перерастает в наслаждение. Бившее по разуму возбуждение уже отключает ощущения напрочь. Фрикции вытягивают стоны, скорость скольжения увеличивается с поздно появившейся смазкой. Грудь тянет сильнее, и укусы только больше будоражат. Столкновение бедер хлюпающее, звуки травят воображение, трение воздействует на головку клитора. Сакура цепляется крепкой хваткой, зажимая отросшие пряди на затылке Узумаки, рвано дыша. Наруто не прекращает. Его выдержка куда сильнее. Припухшие от прилившей крови половые губы с обостренной восприимчивостью к касаниям реагируют на каждое воздействие и дуновение воздуха. Когда наливается плоть Наруто, окаймляясь алым и едва давая соображать, он вынимает член, скользя вдоль лона, доводя клитор Сакуры, пока горячая сперма не выливается на впадину ее живота. Опрокидываясь на бок, он считает ее родинки на теле, водя салфетками, хранимыми Харуно поблизости. Сакура еще наэлектризована, и каждое касание гвоздит, расслабляя тело и не возвращая концентрации. Сил хватает только на поддержание Хенге, и то разум ослабевает, потоком устремляются мысли, как ее покои, наглухо закрытые, она и Харуно напротив. Тела оголенные, пальцы скользят по коже, анализируя каждый шрам, недавние царапины и отметины. Легкое дразнящее возбуждение, погашенное в очаге, и разговоры на тоны тише. Интимная обстановка способствует тому, чтобы делиться, как отвечать на ласки, как поступать. Совершенно не похоже на детские выкрики, которые они допускали на первые день. Игривость Сакуры была исполнена с лихвой, пожалуй, даже слишком. Но зато сейчас она кидает взгляд сквозь свое плечо и видит преданные темно-голубые глаза, всю их нежность. И после секса раскрывается ласка, когда он целует ей кожу. Можно не думать о том, что видит свою жену, что она его обманывает и предает такими поступками. Слишком хорошо.