Против моральных устоев

Так просто заиграться. Забыть о правилах, надумать новые и искренне счесть их давно существующими. Вдруг забыться. Ведь в душе каждого оставался жить ребенок, разница представала лишь в том, закрыт ему путь к оглашению мыслей или волен. Кричащий и жаждущий своего дитя добивался желаемого: ему тут же давали игрушку, преследуя цель заглушить требовательный голос, и так легко привыкнуть ему поддаваться.

***

Ночная влага пробирается к коже, от кожи стекает пот, и одежда неизменно мокнет, тянет грузом. Разглядеть что-либо с подступлением ночи, крадущейся перекатами кошачьих лап, все сложнее. Реакция кратно возрастает, раз глазам неподвластно изучение деталей. У Хинаты вибрация по подушечкам пальцев от того, как старается удержать обездвиженность, не рвануть вперед. В Саске преобладание хищных качеств, а от человеческого — мозг, велящий не сорваться. Учиха бы не заерзал, проявляя силу желания, великую собранность, если бы пальцы не елозили, то вынимаемые из хакама, то снова возвращаемые. Тут у любого лопнет самообладание. Зуд колкими иглами поражает губы, Саске повторяет попытку покорить жену и добиться ответа на поцелуй. Она обессиленно выдыхает, необходимо воспользоваться, толкнуть языком по небу, перекатиться по языку. Хината не отталкивает, она быстро примиряется с ласками. Ее плечи опускаются, исчезает вышколенная осанка, давая место слабости. Оцепенение исчезает, растворяется, остается не так много усилий, чтобы продолжить нежные касания. Вырывается спутанное блуждание пальцев, необходимо переместиться со скамьи. Подхватив Хинату, Саске хотел исчезнуть в покоях, вот только неосторожно отдернутая рука, по инерции прошедшаяся дальше, вызывает глухое наслаждение, застилающее разум глухой пленкой. Супруги валятся на мягкий слой травы, и самое время, что Учиха занимался садом, как Саске разительно становится не до этого. Перед ним предстает ясное видение, как холодные капли, задержавшиеся на земле, близкое нахождение с ним, — да мало ли что, — заводит Хинату. Она от падения перекатилась относительно не далеко, все еще удобно коснуться пальцами, шаловливо провести ими и заметить, как откликается Учиха, старательно не выдавая ни звука. Глиссирующая ладонь творит чудеса: способна лишить мужчину всякой защиты. Поймай его в оглушении, убей, сотвори чего душа пожелает. Он откидывается назад, не сумев больше держаться, частое дыхание срывает горло, кадык проступает, четко поднимаясь и опускаясь. Хината довольствуется увиденным. Стреляет, намереваясь затоптать, когда позволяет поймать взгляд, и опускается ртом по члену, вбирая его в себя. Контрольное попадание, ружье дымит, и запах пороха разносится увещеванием об удержании победы. Дыхание не поддается и никак не жаждет вернуться. Хината массирует губы пальцем, они окаймлены пролитой спермой, и нет чтобы разом проглотить или смазать рукавом. Она ничего не делает просто так, и Саске в курсе: если уж его супруга соглашается удовлетворять потребности, делает это так, чтобы поразить всеми фронтами. Визуально он испытал второй оргазм. Мужчина ненавидит оставаться в долгу, он валит Хинату на траву, разумея, насколько затруднит избавление от одежд. Смотавшие ее служанки оставили на обозрение просторную ткань, прячущую очертания фигуры, а при желании и целый арсенал оружия. Сложнее всего приходится с корсетом: педантичный Учиха выгрызает застежки, уже предвкушая взгляды прислуги на следующий день. Хината не проявляет своих ощущений. Жарко стонет и выдыхает при резких движениях, запечатывая в себе любое пытающееся вырваться слово и признание. Только сейчас она разглядела черты, всегда видимые ею в Саске, и от этого ноги сводило, они буквально не двигались, пока зубы Учиха не разобрались с корсетом и не занялись едва ощутимыми укусами складок половых губ. Изогнутая линия поясницы представала соблазнительной, стойко удерживая налившуюся грудь. Руки сами тянулись к ореолам. Когда в ход пошел язык, ловко протиснутый в лоно, скорым движением выбивающий оргазм, она потянулась к клитору. Ее ладони отбили сухие пальцы, после перемещенные к точке назначения. Можно было признать: их движения возбуждали сильнее, и тогда она впилась в соски, едва не теряя сознание. Острые импульсы разрывали ее, ладонь Саске впивалась в ягодицу, а затвердевший член терся о лодыжку. Не представляя, как он приник к ней и как скрючен, способная думать только о том, как сохранить Хенге, Хината скулила, вилась под накатом наслаждения. Пульсация сомкнула язык Саске четырнадцатью толчками, а жена все еще часто выдыхала. Он отстранился, наблюдая за редким моментом ее раскрытия и доверенности. Хината оказывалась в полном его распоряжении такие краткие мгновения, но долгий и ошеломивший оргазм растянул мгновение. Подловив, прежде чем Хината осознанно посмотрит, Саске вошел в мокрое лоно. Горячие и стиснутые стенки влагалища могли выдавить из него мгновенную разрядку. Тихие толчки, позволяющие продлить секс, снова придавили лопатки женщины к земле. Она подалась бедрами навстречу, едва способная его рассмотреть, погруженная в единую мысль и окунутая в удовольствие. Саске посчитал это своей безоговорочной победой. Непроглядная ночь поспособствовала сохранить их перекатывания незамеченными. Единственный, кто на них натыкается перед рассветом, так это резво скачущий на трех лапах Боро. Саске носком небрежно отталкивает морду любопытного пса. Нисколько не смущенное животное продолжает подпрыгивать от нетерпения, ожидания знака внимания, но сегодня мужчине не надо забываться и тянуть время, скрываясь в саду. Кущи стали его пристанищем, а теперь еще и даровали общее воспоминание. Разбросанные одеяния, в которые замотали жену, могли бы укрыть не то что их двоих, но при необходимости и послужить доброй помощью семье обездоленных. Благодаря этому Хината не продрогшая. И только острые очертания сосков напоминают о нахождении на улице. Улыбка появляется непроизвольно, он поднимает ее на руки, а шунпо позволяет скрыть тому, как он в движении вобрал вершину женской груди сквозь одежду. Саске светило добиться расположения жены, учитывая, как она выгнулась в его руках и призывно смотрела, как только оказалась положена на кровать.

***

— Так как там в поместье Учиха? Окрыленный Наруто, вставший пораньше, чтобы поджарить хлеб, положить ломтик сыра, налить напитки, вдруг на какой-то момент обнаруживает за столом Сакуру, пьющую кофе. На ней его футболка, перевешенная горловина которой съезжает к плечу. И вместо того, чтобы удручиться испорченному сюрпризу, он расходится млеющей улыбкой, заводит разговор и подает на стол. На удивление не бодрая и не дошедшая до душа, лишь наскоро почистившая зубы, Сакура кажется мягкой. Особенно ее спутавшиеся волосы. Подумав, как радостно все сложилось с ее работой и что это он послужил причиной ее внешнего вида, он не перестает рассматривать женщину. — Сдается мне, ты знаешь больше, — отрывается она от крупного глотка. — Ты бываешь у Учиха почаще меня. — Разве Саске придает этому широкую огласку? — завидев откровенное удивление, Сакура тут же стремительно анализирует и пораженно улыбается, точно кто ей раскрыл тайну. Она осеклась. Настоящая Сакура действительно не знала, а болтушка Узумаки отчего-то не хвастался, бескорыстно оказывая помощь восстановлению квартала своего друга. — Прости, Хината просила не рассказывать, но она не удержалась, с такой радостью мне рассказывала, сколько ты всего делаешь, — неловкий смех и долька раскаяния при смешении должны были образовать заплатку, которая залатает неловкость, но Наруто был серьезен, и он точно не осекся, четко отвечая: — С такой радостью Хинате стоит подумывать о тёме, он уже выслужился. Сакура не продолжает разговора. Осадок не вымывается, сколько она ни взбалтывает мысли. Не такой уж глубокий урон при словах Узумаки, однако именно послевкусие цепляет острее всего. Она старательно улыбается и быстро перебирает темы, пробегаясь по слухам. Но на то это и Наруто, что его глаза разительно заглядывают за глубину представавшего. — Я не должен был этого говорить, ведь теперь Хината — твоя подруга? Сакура замирает, отряхивается, и внешне ее тряска головой выглядит как замятие темы, нежелание раздувать скандала. Наруто тактично убирает посуду в мойку, но, когда жена тянет его за собой, не может оставить кухню как есть. Расцветшая румянцем Сакура замирает на пороге. В ней возникает жажда разговориться. Наруто никогда нельзя было упрекнуть в молчаливости. — Чем я тебе нравилась? — Упертая и честная, добиваешься целей, — начал он перечисление, перебирая в голове вызывающие в нем уважение факторы. — Несмотря на поначалу не сложившиеся отношения, ты относилась ко мне скорее как к идиоту, чем к монстру. И довольно быстро заметила, что это образ. Я балагурил, чтобы добиться признания, потому что сколько бы ни было вокруг людей, мне всегда было мало. Тебе удалось насытить, я больше не ощущал себя одиноким, не как в детстве. Рядом со мной не было никого, кто бы по-доброму пожелал научить элементарным вещам, поговорить как с человеком, спросить, хорошо ли мне живется. У меня не было друзей. Были Шикамару, перебрасывания шуточками и поддевками с Кибой, нашелся Саске, учителя, команда. Но по большей части я ощущал сотни ненавистных взглядов, мне хорошо доставалось. Именно с твоим приходом я избавлялся от давления и задумывался не о том, как мне тягостно, а о тебе. Только к концу разговора поднятый взгляд успел зацепить, как Сакура задыхалась в рыданиях, не издавая ни звука. Обделенный жизнью, не получивший любви, обманываемый до сих пор. С каждым его добрым словом вопреки догадкам она ощущала не острые тычки ревности, а удары обвинений. Как ей теперь довести обман до конца? Если бы она сумела остаться навсегда с ним, вот так встречать перекаты звуков с наступающим утром. Если бы у нее появилась возможность взаправду оказаться на этом месте, Наруто бы обзавелся всей причитающейся ему лаской и добротой. Сакура жаждала источать все свои нежность, огонь сердца, не осознавая, что слова адресованы не ей, что не она их вызвала. Как можно было об этом думать, когда перед ней вывернули затянутые белесой полосой раны? — Ты обязательно будешь счастлив, — сипло пообещала женщина, позволяя себе взвыть от отступающих рыданий. — Что же это ты, Сакура-чан? Наруто закрутился вокруг жены, нисколько не опечаленный собственными тяготами. Лишь заметив, что кому-то тяжело, он позабыл о невзгодах. Хината в теле Сакуры умирала от этого самопожертвования, растворялась в избытке атакующих чувств. Как ей после этого оставаться с кем-то другим, кто хоть несколько хуже этого неземного по меркам мужчины? Сакура ярко и четко вспоминает исписанные листы, посвященные Наруто. Сколько дневников ушло, она вырывала листы, истирала в мелкую крошку и выкидывала, не желая оказаться застигнутой врасплох. Но сами строки никуда не делись, чернила клеймом высекались, Наруто у Хинаты в сердце. Заляпанный письмами от приклеившихся страниц дневников. И если подруга по несчастью жаждала избавиться от своего недуга, Хината в теле Сакуры упивалась. Проведенное ею время в небольшом и с завалами вещей домике Узумаки разогревало старые раны, под этим сиянием шрамы поддавались движению, срастались и исчезали. Давно позабытое чувство счастья возрождалось, жажда жить, а главное, повод впервые вырисовывались. Она обрела заветную мечту и подстраивала мосты к ее осуществлению. Срок можно было не ограничивать девятью днями, перед ней представал прекрасный мир, возможный в мире ее снов, сошедший со страниц дневников, подпустивших сердце зайтись в ширине и глубже хлебнуть крови. Все это пьянило. — Все замечательно, Наруто. Просто я поняла, как поздно появилась в твоей жизни.