Против моральных устоев

Баловаться — блажь. Дрожь пальца, заискивающий взгляд, а улыбка рвётся разрушить образ. Перегородка игры от серьезности. По-детски пригрозишь. Нарочито ругающий тон, а слова не соответствуют. Остаётся понять, когда же этот театр лопнет, разлетевшись мыльными каплями. Яркая обманчивая интерференция, переливы ярких красок гибели.

***

Сакура просыпается по утру. В планах дежурство, когда солнце окрепнет среди плывущих облаков. До чего блаженно знать, что взят отгул, никто не будет дожидаться слоняющейся для вида фигуры. Цунаде понимающая и не приемлет допущения мысли увидеть свою ученицу, слоняющуюся ради глупости и вычеркивания галочки в бюрократии. Появишься по необходимости, заверяют ее вслед и грустно улыбаются шагающей резво молодости. Сакура нужна дома, где расставить разбросанные книги, подоткнуть письма из переписки с ирьенинами, пройдясь пальцем по краям конвертов и не поддев так и лезущие изображения и схемы. Жилище требует уборки, пыль набирается, словно расположен посреди поля, что ссохшаяся на сандалиях земля разносится по комнатам. Наруто просит внимания и только сейчас тихо сопит в тонком сне, вот-вот готовом оборваться. Перед кухней порог чуть приподнятый, приспособлен для того, чтобы удобнее поставить ногу, ощутить напряжение в теле. Растяжка здорово задает сигнал к пробуждению, Хината в своих беспорядочных брождениях по кварталу никогда не задумывалась, чтобы встать ранним утром, застав утреннюю свежесть, застающую беспардонно и не спрашивающую, хочешь ли ты ее ощутить. Она просто здесь и сейчас, данность, как и появляющееся после ночи солнце. Отвыкнув и позабыв, чего стоит дежурство или бег на задание, чтобы ухватить славу хотя бы за шиворот, просто постараться, она вынуждала себя играть достоверно. Опущение к полу, перекат незатейливого треска суставов, прекращающийся после разминки, бодрит. И едва распознанное мозгом перемежение по стопе в ловком беге, стоит сонным взглядам встретиться на пересечении в двери к ванной. Пятка при ударе о косяк отлетает в сторону, но довольство занятой позицией слишком сильное, чтобы заметить такую мелочь. Прохладные капли усиленно стекают по кабине, возбуждая тело, кожа обретает вид плотной корки, мурашки застывают. Прилипшая масса волос сильнее прежнего напоминает растекшуюся сладкую вату с фестивалей, волна следует по лопаткам, острые их углы создают преграду для потока воды. Не растираясь полотенцем, только вскользнув во впитывающую влагу футболку, она крадётся к двери, спуская задвижку, давая волю прижатому все это время телу. Едва не уснувший по-новой, Наруто несколько помятый, но спешит возмутиться, отчего ему не дали присоединиться. Он жмётся к спине, гладит по рукам, и Сакура смеётся. — Ещё немного, и тебе не нужен будет душ, — заговаривает она, отступая от ласк, уже делая шаг, но не спеша отльнуть лицом от пальцев. — Ты совершенно мокрый. В голове наказание: по утрам Сакура собирает Наруто. Сегодня ему нужно появиться в Резиденции, и пусть жалкие двадцать минут, которые он сократит, припустив со всей прыти, отправить без контейнера с перекусом неправильно. А ещё Хината помнит рассказы вскользь о сексе где придётся. Это напутствие уже сложнее отринуть прочь, она нехотя оставляет Узумаки. Не забыть нужно ещё и о мелочах. Сакура готовит с взмывающей к потолку тучей специй, приглядись наверх — тут и там крошки сухих трав, намешанных в беспорядке. Хината не помнит, когда в последний раз подходила к плите. О ней велено заботиться слугам, печься об Учихе она и не начинала, все сводилось к кухне Хьюга. В свое прошлом она позволяла традиционную готовку, не имеющей места быть в доме Узумаки: Сакура не любила классических решений, у неё не было простого вкуса. Хината готовила онигири, паковала бенто, моти — и те с клубникой. Ни шагу в сторону от канонов. Мастеря шоколад избраннику (и не решаясь подарить), начинку по старому рецепту. На полках открыты пачки готовых приправ и неровно завязаны мешочки собственных. Холщовая ткань сквозь крупные поры пропускает нить лавра. Вся в царапинах от частого использования сковорода окутана клубом щедро высыпанной паприки, сверху оседает грубый помол мяты и розмарина. Пальцы не дают кисти надолго согнуться, вдохновенно выискивая идеально сочетание. В разгаре бытовой вакханалии, когда нож заносится над кабачком, точно орудует кунай, позади оказывается Наруто. Сырые волосы движутся все дальше вбок, смятые касаниями губ, неровная дорога вишневых лепестков. Ладони зажимают кисти, отвлекая от бушующего огня, обуянной им сковороды. Завязка фартука препятствует очередному поцелую, спасая пищу от возгорания. — У нас ещё будет шанс. Если ты не уснёшь повторно. — Жестокая Сакура-чан, — ворчит ей в шею Наруто, приглушённый прядями. Дыхание щекочет и будоражит. Остаётся время до его ухода. Хорошо быть Сакурой. Ее тело тает и топится под чувственными печатями губ, закрывающими голову плотной крышкой, не выпуская ни единого размышления за пределы. Распространяется огонь, слизывая на своем пути кислород, жадно глотая, вынуждая задыхаться. Сакуре позволительно остаться дома, не отправиться на работу: учитель спустит с рук своей умелой ученице, познавшей так много таинств человеческого тела, пусть же познает и мужа. Закроют глаза, что преемник власти не явился. Можно обратиться к Какаши, регенство Сенджу и Хатаке так и перескакивает из рук в руки, ничего страшного. Сакурой восхищаются: великий ирьенин, женщина, познавшая силу природы, мудрость ей отпечаталась особой чакрой, еще и предреченная достопочтенная госпожа Конохи. Столько лавров, любви и направленного солнца. Его жадно хочется впитывать, изойти золотым. Слишком приятно. Поцелуи от шеи к затылку, ворочая пряди волос. Глаза распахиваются, разгоняя мысли. Женщина вдруг одергивает себя, не давая утонуть в Сакуре. Хорошо уйти от привычно протоптанных троп, но нельзя забывать о тривиальном. Хината не теряет себя целиком. Потушенные овощи положены на подушку риса. Бенто закрыто, и остатки завтрака убраны со стола. Зная аппетиты Наруто, можно выйти вместе с ним и посвятить время походу между магазинных полок.

***

Заметавшиеся всполохи чрезмерно раннего рассвета отмеряют новый день, раскручивая выданную девятку лихим кружением по оси. Точно старую ловушку. Вот-вот вылетит отравленный сенбон. Хината уверена, что никого не застанет на кухне и удастся провести добрых пятнадцать минут в холодильнике, не затворяя дверцы. Вопреки ожиданиям, слуги уже погружены в хлопоты, проносясь по просторному помещению. Оно нисколько не уступает гостиной, и не находись здесь шкафов, всей утвари, можно было бы обустроить как опочивальни, свободное пространство нисколько не радует Учиху, понимающую, что придётся выдержать приём. — Учиха-сан, — хлопочет служанка, извиваясь бьющим крыльями голубем при виде зажатых в кулаке семян, ратуя настолько, что можно сесть на голову. Принимая роль госпожи, она подбирается и следует к столу. Благо, побудка преждевременная даже для старух, и она оказывается одна. — Учиха-сан, позвольте отведать свежайшую порцию, будете первой после специальных слуг. Женщина, не зная, что именно ее нервирует в данный момент больше: параноидальная проверка еды на наличие ядов, чрезмерное внимание подтягивающихся рабочих или предчувствие очередной пресной тарелки. Она заверит кого угодно, как ее передергивает надменно обращаться к слугам. Сакура не позволяла себе быть заносчивой даже с наглыми практикующими ирьенинами, только и видящими роль управления госпиталем, не беря в расчёт главенствующую Шизуне и даже опыт Годайме. Максимум — повышение голоса. А теперь режущий тон: — Хината-сама, — одергивает она девчушку на который раз услышанное «Учиха». Служанка вся подбирается, съёживается, выбивая из себя услужливую улыбку. — Да, конечно, простите. Я уже должна была привыкнуть называть Вас именно так. Не отпуская флёр Хинаты, Сакура не позволяет себе узнать, откуда взялся этот ребёнок, как его прибило под крыло крепнущего клана, была ли та одной с Саске крови. Безразличная и холодная, она могла только обратно приткнуться к сновидениям, чувствуя, как тяжело оставаться за маской бывшей Хьюги. Она истерично, заискивая каждую мелочь, пытается отогнать слуг на исполнение своих прихотей, их так много, что они все равно окружают ее и вьются. Действительно назойливые птицы. Девчушка все еще радостно улыбается, обращается почти ласково. Коробит только сильнее. Чрезмерное внимание кует в железо на раскаленном огне. Душит. Легкие никак не развязываются из петли. Лучше уж несносный скрип тарелки, отодвигаемой прочь, и закутанный в оболочку господской прихоти побег прочь. Хината прикладывается обратно. Белье до дрожи приятно обволакивает прохладой. Окно радушно сыплет потоками воздуха, расковав расслабление до предела. Руки давят ее к кровати, окончательно давая растерять тревоги. Пробуждение оказывается повторным и дневным. Выпутываясь из тяжелого одеяла, Хината застаёт Саске, снимающего уличную одежду. Ее мигом замерший взгляд легко заметить и оторвать липнущей жвачкой. Учиха лишь удивленно поднимает его собственным движением глаз, точно осязаемое нечто. — Чем обязан? — не выдерживает Саске, руша тишину. — Не ожидала, что ты куда-то уйдёшь, — говорит первое попавшееся женщина, путаясь в низкой постели, давящем покрывале и мало желая уходить из слияния двух в меру жестких подушек. — Если бы интересовалась, знала, — ответ сухой и резкий, хочется лишь сильнее нырнуть в укрытие и не выходить из постели, даже несмотря на то, что вскоре тянут за лодыжку, мигом лишая крыши из одеяла. — Тебе следовало позавтракать. Перечить про почти ночное поглощение невнятного кари, которое было стыдно даже так назвать, она не стала. Ответить нечего. Сморённая стоящей погодой, нашедшая плюсы в таящей прохладу комнате, до которой слуги добирались изредка и по прямому указу, у неё не было особого интереса оказываться на виду прислуги. Тем более в его отсутствие. Последнего Хината не озвучивает. — Погода вполне сносная, если хоть изредка высовывать нос. — У меня возникают головные боли от перепадов давления. — От голода, — шикает недовольно Учиха и в ходе кульбита по покоям оказывается зажат одним рукавом неснятой одежды, а другой рукой придвигает очевидно оставленный прислугой поднос. Рядом оказываются сложены бумаги, и взять их совсем уж невзначай с ничего не выражающим лицом не так и просто. Скользить зрачком с тягучей медленной скоростью, точно совсем не интересно. Захватывать стеклянную лапшу, добиваясь максимального образа безучастности. Не расплескать бульон от осознания систематически проделываемой работы. Уведомления о непринятии и причинах, о вставших на сторону голосах. Не всем приходится по вкусу возрождение полицейского участка, возникают вопросы от возглавления штаба до необходимости верить экс-нукенину. — Не припоминаю у тебя привычки читать во время употребления пищи, — Хината едва не давится. Стоящий спиной и никак не потревоженный Учиха нисколько не колыхнулся и был занят своими делами, умудряясь видеть все насквозь. — Вы не спешили поделиться целью ухода. Надо же мне хоть как-то коротать здесь досуг. Саске не оборачивается, вошкаясь с неподдающимся рукавом, теперь застрявшим на кисти. Непослушной после навязанного восстановления рукой трудно совершать очевидно легкие вещи. С Наруто все так же, задумывается Сакура, слегка усмехаясь. Не слушая ничего о разрабатывании конечности, он все время увиливал от разговора. Теперь же было очевидно, что тем же недугом упрямства страдал и его друг. — Так и будешь насмехаться над моим положением? От Саске нечего ожидать типичной просьбы помочь, однако и очевидного, просящегося для сохранения образа безмолвия с самостоятельным выпутыванием не следует. Отставив посуду, Хината не стала прибегать к комментариям. Слова легко губят конспирацию. Она насмотрится в глаза, хотя ощутимо, как прикован взгляд, насколько тяжелое дыхание. Голова над собственным затылком угрожающая и нависающая с тяжестью. Сакура точно знает, что Саске не сдержится, и так и не покидает кровати. Требовательные поцелуи с натиском, грубостью. Откинутая рубашка, больше не удерживающая рук и не сжимающая выпирающих вен. Повеление упасть, заведение рук до ломоты и яростное терзание по простыни. Сакура чувствует, что этого ей не хватает в Наруто: как бы хищно он ни смотрел, никогда не перешагивал грань, держа себя на расстоянии. Сакура для него нечто возвышенное и возведённое в культ. Заиграться где придётся — ничего не стоит, игриво укусить — позволит. Но не добиваться удовольствия, едва отделимого от боли. И уже не столь важно, как получаемого, когда достигнут результат. Но плечи Сакуры начинают дрожать. Не вызванной прохлады комнаты, не от бьющего экстаза. Она ловит себя на том, что больше не может продолжать вставлять Наруто поверх Саске. Так не должно случиться. Ей велено выжечь образ Учихи: прижженной сигаретой по глазам, воспламеняя по шарингану, и больше не касаться фильтра, не опустошать пачки Шикамару. Вот только чем ближе она сливается с Учихой, тем прокаженнее результат. Саске не стирается, а нахватывает поверх себя черт заклятого друга, ширит губы до ломоты, смеётся и действует как велено одному Узумаки. Сакура не касается тела, не опаляет его жаром и не доводит до пика. Как только, переведя дух, Саске ложится на кровать, отлипнув от ее мокрого тела, она крутится в одеяло и забывает о необходимости получить наслаждение. Гадкий крупный кокон застревает посреди горла. Из него не выбраться бабочкам. Давать Саске наслаждаться рядом с собой тоже не выйдет. Она сама утратила грань веселья, вдруг начав осознавать, что же происходит. Методичная, холодно рассуженная измена. Добровольный прыжок в кровать. И все равно, что приходится идти против собственных правил, лишь дальше и дальше запутываясь в притворстве — только бы не разгадали. Облачаться в чужую жизнь. Переживать не предназначенные будни. За милу душу. Только бы ухватить свой кусок. Сакура старается не смотреть на небо, осознавая, что подбирается восьмой день. Ей было приятно и радостно, хотелось в это верить, только мелочи характера Саске впивались цепкими путами, и их можно стерпеть. Собственные размышления же начали извергаться вулканами желчи, данного нашествия не остановить. Переполнение отвращения к самой себе оставляло жирные следы, неподвластные простому оттиранию. Сакура мазнула голенью по лежащей ноге, ощущая, как влажность после секса растекается по бёдрам. Добровольно пришедшая к неконтролируемой яркости, вымещению эмоций и собственной опустошенности. Она не предполагала, что вместо стирания образа Учихи выпотрошит себе душу. Закушенная ткань одеяла поддаётся мелкому разрыву, но Сакура продолжает сжимать зубами, пытаясь унять тревогу. Больше не боясь за раскрытие, только за то, как на неё взглянет муж, она пыталась найти утешение в прошлом. Быстро протекающие обменные процессы, дарующие мощь Цунаде, изнашивали тело. Вливаемый по утратам алкоголь никак не способствовал благотворным изменениям. Годайме могла резко набрать вес, так же просто с ним расстаться. И только кожа в моменты восстановления чакры могла раскрыть таинства физиологического сотворения. Сколь бы ни были велики Сенджу, руки ее становились бурые и сухие. Маскировалась учитель так умело, что заметить эти крохотные не заметённые следы удалось в момент непросыхаемого вливания саке. Годовщина гибели Джирайи — Наруто вечно пропадал, и его было не разыскать, — Цунаде пьяна, что ее не поднять. И вот такую вжатую в стену, едва ли способную здраво мыслить, необходимо переложить и дать забыться в спокойном сне. Хватая тело Хокаге, Сакура не поверила, чувствуя самую настоящую старость. Одинокая, невольно покинутая любящими людьми, она не могла себе позволить остаться хоть с кем-то, опасаясь погубить. Запертые стены Резиденции, снующие, точно птицы, АНБУ, ученики и целое поселение в руках. Как человек, Цунаде была глубоко несчастна. Сакура увидела это в полной мере незадолго до того, как поддалась ухаживаниям Наруто, вцепившись в него и не позволяя ему уйти. Ни к смерти, ни дальше положенного. С Узумаки ее сблизил страх за себя саму. Теперь же она в Саске видела, чего испугалась потерять: именно Наруто. Прошлое утешать не умело. Оно учило. Нахватав горечи, теперь ничего не стоит уйти от Саске и выбраться из казавшегося приятной негой пленения одеял. Она ломится подбитым животным, пересекая отделяющие от ее покоев метры. Тонкая перегородка сёдзи и не трепещет от сильного хлопка, застыв на оставленном давно месте. Только кресло начинает беспорядочно раскачиваться, смешивая окружения в резкие линии, смешение красок. Мебель, предназначенная для размеренного успокоения, носится каруселью, дико выбивая из головы отчаяние. Боль от этого не вырывается, засев глубоко. Уже ясно себе представив, как именно раньше положенного прервёт договор с Хинатой и не вообразив, как же жить дальше, Сакура вздрагивает, ощущая придвижение к телу. И этого одёргивания недостаточно, чтобы выразить пронзивший импульс, удержаться на месте от следующих в придачу слов: — Как же грязно, Сакура. Она не до конца верит в услышанное имя. Настоящее. Не притворное. Саске глядит в упор. Линии шкафов не мажут краской, не расходятся в головокружении. Мир застывает каплей смолы, лишая ее движения. Тюрьма ее дробится вовсе не от единого пожелания. Крепко вонзившиеся куски отходят от нее, разлетаются последовавшей репликой, снова оплеухой. — Ты всегда била поддых. — У тебя всегда было предвзятое ко мне отношение, — ощерилась Сакура, чувствуя, как неприязнь к себе взмывает волнами от слов Саске. Ответ вырывается, подбитый выжженными легкими, горящим сердцем. Вся она полыхает полыменем. Он уже раскрутил томоэ в глазах, объял Аматерасу и сдает ее родственникам на расправу до самого Короля Шинигами? Нет. Сакура предполагала, что ее раскроют. Что однажды столкнут с проведенной грязью. Она ни за что не ожидала, что вот так. Смысл этот — данность. Так все и есть. Хината кивает головой, неволит слезы, неспособная их ни проглотить, ни выпустить наружу. Согнутая под мерный стук колодца во дворе и плеск карпов. Рвущийся образ — настоящая истина. Громкий треск знаменует выпадающую кривую по своему виду правду, не удержанную нитями. Сакура придумала и ввязала в свою игру Хинату. Именно Сакура рушит правила, пытаясь принять поражение, но не смирившись. Саске явно не назвал ее Сакурой в порыве тёплых чувств и по ошибке, Учиха не хотел видеть в жене бывшую сокомандницу, вечно преданную Харуно, но это ещё не значит, что он знает все. Стоило убедиться, что он разоблачил больше скрытия Сакуры за обликом Хинаты. Вдруг он считает, что это фанатизм до сумасшествия, что Хината спрятана и закреплена печатями, пока под ее видом скрывается чужая. Или мужчина разгадал весь замысел и собирался расквитаться? Ослабшая после недели удерживания Хенге, Сакура остро ощущает, что эту каплю пота на виске ей не скрыть, как подгибается нога, и судорога в панике охватывает цепким касанием от стопы и выше. Смотрящие в ненависти глаза выглядят божественной карой, хоть и не высшей. Сакура только предполагает, насколько ей станет плохо, когда окажется перед Наруто. Снова муж, замещающий Учиху. Мысли не поддавались. Она так и предстала сломленной и недвижимой с места, когда мыльный пузырь их блажи звонко лопнул. Театр закрыл кулисы, оставив зрителя не с персонажем, а один на один со снявшим грим актёром. Сакура задыхается от ярости, от возмущения, выплывающих из-под наслоения яда к себе. Невыносимая обида, по монете подбрасываемая с каждым действием Учихи. Киба, плюющийся при его упоминании, мог оказаться прав. Сакура смотрела с широко раскрытыми глазами, а все проносилось словно мимо, не осознаваясь. И оседавшая от не звеневших монет обида росла, не выдавая своего нахождения. Великий ирьенин не чувствовала недуга, занимавшего разума и крепко державшего тела. Мановения зрачков впитывали занесения оружия, отбрасывания прочь и пренебрежения, не передавая на анализ мозгу, тут же отправляя сохраниться в сердце, новая доза адреналина, чтобы сладостно быстро билось. Ярая дробь, пробивающая грудину Хинате, сейчас не расплывалась на языке сахаром. Обессилевшая, Сакура словно позабыла о растрате чакры, ощущая, как все ее тело натягивается гудящей перекрученной струной. Пусть игра ее подходит к развязке, это не значит, что она сдастся. Охватившая ее ярость способна перекрыть слабости. Всплывающие детские воспоминания, перетекшие в юношеские и далее, где их общение с Саске и его к ней отношение переросло к хладному смирению и вопросам из вынужденной вежливости. Струна лопает с огромной силой. И сумевшая рассмотреть свои ошибки с болезненной ясностью, Сакура готова доказать, что забитое животное бьет ожесточеннее.