Любовь - истинная подлость жизни

Утро у меня началось как всегда с надоедливого будильника, который прозвенел намного раньше, чем положено, поскольку сегодня понедельник, и мне нужно встретить своих родителей как внимательный сынок. Пробуждение грянула в семь ровно, и до восьми часов я максимально успел прибрать свою комнату, ибо Витта отказывается прибирать, да и заходит ко мне, отзываясь, что это не ее берлога, умело приготовил зеленый чай как мама любит и жасминовый напиток бодрости как папа предпочитает для успокоения своих нервов, за несколько секунд привел себя в порядок, и если посмотреть на всю обстановку внешне, то вроде бы все замечательно, не должно быть никаких проблем или неловких нюансов, однако один такой неловкий нюанс как раз существовал, и при чем не просто неловкий, а достаточно трудная и непростая загвоздка под названием Витта Скрайя. Я обреченно вздохнул, понимая, что все чудесное утро испортит именно эта особа, даже не утро испортит, а сам приезд родителей, потому что через пару минут тут будут ее близкие люди, а она не то, что не вылезала из комнаты, она, наверняка, храпит вверху попой, пуская слюни на подушку. Я ни капельки не удивлен ее поведением, поскольку припереться домой в три часа ночи, в процессе ходьбы успеть снести мамину шкатулку, которая стояла на комоде, и вдобавок умудриться снести четыре фотографии, которые висели на стенке, когда поднимаешься на второй этаж. Это могла сделать только она, Витта. Что ж тут только об одном и можешь думать – была пьяная, что мозг не соображал ничего. Конечно же, из-за нее я тоже плохо спал, постоянно, через каждый час просыпался и проверял ее комнату, пришла она домой или нет. Вот нужно было мне это делать? Разум кричит, что нет, а вот что-то внутри, под ребрами, каждый раз сжималось до неприятной боли, только представляя, что с ней может что-то ужасное случиться. К удивлению, когда я услышал ее тяжёлые шаги и ее пьяный, громкий слишком уж возмущающий голос, я прекрасно понял, что она в порядке. Даже в полном порядке, когда, лежа на кровати, я услышал громкий хлопок ее двери и звонкий английский мат. С этого момента я отрубился и больше не просыпался до нестерпимого, надоедливого будильника, но если бы ни он, то, возможно, я стал таким же не благодарным ребенком, как и Витта. Встав перед входной дверью, я принялся ждать своих родителей, мельком взглянув на свою школьную форму, с ней все в порядке: выглажена, постирана и приятной пахнет. Тут есть кое-где и заслуги Витты. Родители приехали вовремя, распахивая двери на всю распашку и пронзительно весело крича, что они дома, особенно мама. Я их встретил с теплой улыбкой, но как это странно не звучало, я честно по ним соскучился, больше всего по матери. Она каждый день куда-то исчезает, где-то выступает, дает концерты, помогает отцу с его фирмой, дома она очень редко появляется, даже Витта и-то больше ночует дома, чем она. Раве это нормально? Наверное, для нее да. Как она постоянно мне говорит, что это все для меня, хотя я в этом сомневаюсь. Я знаю прекрасно свою мать, она не может без дела сидеть, я однажды помню, когда она была в отпуске: каждодневные уборки, стол завален разными книжками, возле DVD плеера стопки танцевальных дисков, на кухне холодильник разрывается на части разнообразными блюдами и закусками. Вот что бывает, когда маме нечем заняться. А еще ее любимое занятие меня доставать, поел ли я, спать лег ли я, какие оценки я получил – это настоящая каторга, поэтому хорошо, что она работает, хоть мне и бывает скучно без нее. С отцом дела предстоят совсем другие, я по нему не скучаю, да и отношения у нас чересчур деловые, большее время наши разговоры ведутся о моем образовании и карьере. Он у меня существует, но как для меня составляющая часть моей семьи – нет. Я его уважаю и ценю, но любить его, я не люблю. Родители с наслаждением сидели за кухонным столом и воодушевленно беседовали, словно они за всю двухнедельную работу не виделись, изредка задавая вопросы, как я выживал тут с Виттой. Отвечал я честно, бывая, все-таки их обманывал, если это касалась что-то с Виттой, как например, про наши с ней ссоры или про ее дела в школе. Это наши дела, только я и она, родители не должны между нами влезать, а-то хуже могут сделать. Пуще всего я кое-что важное понял про нее – она ненавидит, когда ей диктуют правила, даже если она услышит об этом каким-то намеком, то ее милосердная выдержка, равнодушное лицо превратится во все гневное, и привет сломанные предметы и крики на всю квартиру. Отсюда и вытекает, что мне лучше самостоятельно с ней разбираться, и я как-то уже привык к ее погоде. Я с легкость могу определить, когда она злая или чем-то недовольна, когда она в азартном настроение, когда готова спокойно выслушать мои требования и недовольства, и как ни странно, Витта действительно это выслушивает. И, знаете, если бы мне об этом сказали раньше, что я смогу ее понять, только взглянув на нее, то этому человеку я бы врезал кулаком в лицо и покрутил указательным пальцем у виска, кидая предпосылку, что он чокнутый. Однако бывают такие моменты, что я ее вообще не понимаю, словно Витта передо мной совсем другая, взяли и подменили ее. В моей голове вспыхнул момент воскресенья, когда она себе приготовила кофе, а я как неблагодарная сволочь выпил это. Да, это было действительно слишком странно, вособь ее ежесекундное изменяющее поведение. Витта для меня была в этот день чужда, да и всё воскресенье прошел мимо меня как в тумане, сначала ее кофе с непонятной истерикой, что от нее все чего-то хотят (возможно, это и так), потом тренировка по баскетболу и Акика со своим противным щебетанием про новую коллекцию мужской одежды и новых актеров в той или другой дораме (разве о чем-то другом поговорить нельзя), затем вечеринка Витты…Боже, как она выглядела! Она потрясающе выглядела. Нет. Шикарно и модно. Ее бюсте не скрывало ее фигуристое тело, жилетка подчеркивало ее тонкую талию, которую так и хотелось руками сжать. Ее собранный хвост открывал ее тонкую, бледную шею, отчего захотелось оставить на ней пару засосов. Но самый сильный эффект мне произвел это ее лицо, раньше я не замечал, что у нее большие, голубые глаза, поскольку она постоянно подводила их жирной черной подводкой, а тут нежно розовый макияж…А какие длинные ресницы, что касалось, вот-вот и меня сдует. Я четко помню, как мое дыхание неправильно остановилось, а сердце замерло, когда она кокетливо улыбнулась, цокая языком. Так соблазнительно, что захотелось смять ее розовые губы в горячий поцелуй. Однако большей часть сексуальности приобретала эта нижняя. Ее ноги. Длинные, ровные модельные ноги, ни одного жирка из-за баскетбола. Короткая модная розовая юбка, подчёркивала ее стройные икры и сто процентов упругую попу, по которой хотелось шлепнуть. Внутри у меня все напряглось, а внизу живота все сладко запело. Только этого не хватало, перед родителями возбудится. Так еще на кого. На Витту, на мою сестру. Это чертовски неправильно…но это так сладко, что губы пересыхают и хочется пить. Я подорвался с места, предупреждая родителей, что напомню Витте, что время подходит к сборе школы. Однакож мы-то знаем, что на самом деле мы идем будит Витту. Глубоко вздохнув, чтоб себя подбодрить и сконцентрировать всё свою внимание на Витту, поскольку я уверен, она не в лучшем духе будет. Да кто будет в лучшем духе, когда человек бухал чуть не с восьми до трех часов ночи, и неизвестно чем занимался. Приподняв голову чуть вверх и громко с азартом крикнул, стучась в дверь: – Доброе утро, Витта-чи! Конечно же, ответа не послышалось, я даже не изумлен. Поэтому без лишнего замешательства я открываю дверь до стука стенки, мимолетно проскальзывает мысль, что эта бедная дверь скоро точно из петелек вылетит с таким жестоким обращением, и вторично повторяю только с большим весельем и чуть-чуть припеваючи, поскольку, наконец-то, я смогу над ней полноценно поиздеваться, как и она постоянно надо мной: –Подъем-подъем! Солнце встало! Доброе утро, Витта-чи. Я вздернул розовую шторку и открыл на всю распашку окно, позволяя свежему ветерку похулиганить в ее комнате, ибо здесь летают не самые приятные запахи, начиная с запаха табака и заканчивая какой-то тухлятиной. Не дай бог, если родители об этом узнают, то ей не то что не разрешат ходить по вечеринкам, а вообще не сможет никуда выходить, кроме как дом-работа-школа. Витта этого не выдержит. Я уверен в этом. Развернувшись к кровати, я увидел валяющуюся Витту с расспрошенными конечностями как у звезды, на ней валялся оранжевый плед, походу ей было лень расстилать кровать, и она решила стащить с дивана накидку. Подушка на половину свисает с кровати, другая половина занята ее головой, она тихонько похрапывает, видимо ей действительно сладко спится. Была бы моя воля, то я бы ей разрешил целый день проспать, но так как я не Бог, то мне нужно ее разбудит, и как можно быстрее, поскольку родители в любую минуту к ней могут зайти. И если они увидят ее полуголой, а это так и есть, ввиду незакрывающейся части ее пледа – это ее грудь, хоть на ней и бюсте, но как ты объяснишь родителям, что это такой топ, для них это все равно лифчик, и мини юбка, славу богу, не задралась, и часть оранжевого куска закрывает ее бедро, то родители ее запрут дома до конца ее жизни под приговором, что она шалава. Нужно ее спасать, хоть и не скажет спасибо, ведь для нее это обыденно. Я в этом уверен. Витта же ходит в нижнем белье по дому и в одном полотенце, так почему и таком виде не походить? Ей то что!? Ей все до лампочки, плевать. Я тяжко вздохнул, понимая, что я сам себя подписал под эти муки. И самое страшное, что мне это ничуть не противно, наоборот нравится. Мне нравится за ней наблюдать, ее где-то отчитывать, и смеяться над ее поступками, а еще мне нравится…мне это нельзя произносить, и даже думать я не имею право. Я закусил нижнюю губу до боли и решил уже окончательно ее разбудить, подходя к кровати и тряся ее за плечо, тихо говоря, уже повторяюсь третий: – Доброе утро, Витта-чи. Она сморщила нос и мучительно простонала, приоткрывая глаза и с такой ненавистью на меня взглянула, словно я ее не бужу, а отвлекаю от какого-то важного занятия. Я слегонца ударил ее по открытому ребру, намекая, что я серьезен, и если не встанет, то будет тяжелая артиллерия. Она, этот намек прочувствовав, стала медленно приподниматься с севшим и чуть слышаным голосом произнесла: – То, ебанное чувство, когда ты просыпаешь после пьянки. С большой уверенностью могу сказать, что это гребанное утро совсем не доброе. Она схватилась правой рукой за голову, морща сильней нос и искривляя губы от, наверняка, раскалывания головы. Что ж если она уже язвит – это просто отлично, значит Витта с нами, хоть и с плохим расположением духом. Однако мне почему-то это немного веселит, знаете, не каждый раз увидишь вот такую прелестную картину, когда Витта ели-как пытается сесть на пятую точку, постоянно издавая мучительные звуки от головокружения и боли головы. Может, сейчас я покажусь жестоким, но мне так и хочется ее подстебнуть, отчего я не выдерживаю и с явной довольной усмешкой, язвительно проговорил: – Что такое? Обезвоживание? Головная боль? Тошнота? Стыд? Витта медленно повернула голову ко мне с очевидным недовольством из-за моего громкого голоса. Она шумно зашипела, хватаясь уже обеим руками за голову и кидая на меня раздраженный взгляд, а когда я шире ликующе усмехнулся, то она словно мимолетно озверела, кидая в меня свою подушку, с каплей плаксивостью произнеся: – Почему же ты такой противный!? Витта падает навзничь, кутаясь, словно гусеница в оранжевый плед, а мне остается от этого смеяться. Не знаю почему, но мне смешно и внутри как-то по особенно тепло. Она похожа на маленького ребенка. Витта как всегда с одной крайности в другую, почему же у нее нет золотой середины? То как ребенок, то равнодушная тварь, то эгоистичная тварь, то девушка со своими проблемами, которая срывается на своего брата. Черт, это так мило. Или же я больной? Хотя какая разница, какой я, когда она такая открытая и естественная, не надевая на себя ни единую маску. Я схватил один выбившийся конец пледа и стал тянуть на себя, поскольку закорючка под именем родители не разрешена, нужно ее заставиться встать, чтоб привела в себя прежний вид. А-то когда она повернула ко мне голову весь ее магический вчерашний макияж превратился в пугающий и отталкивающий, если бы я увидел ее лицо ночью, то точно в штаны наложил. Став ее решительно раскачивать из стороны в сторону, вытаскивая плед из-под нее, я скептически проговорил, отвечая на ее недавний риторический вопрос: – Я твой брат, быть противным и бессердечным входит в мои обязанности. Не ожидав от нее такой подлянки, я мигом упал на пол, поскольку она сама себя развернула, ощутив на своей заднице жгучую боль. Витта недовольно, несфокусированно взглянула на меня, сердито пробурчав вперемешку с кряхтением, когда она решилась присесть: – Напоминай мне об этом почаще, чтоб я тебе за это не мстила. Конечно же, она мне не мстила за то, что сейчас произошло. Это случилось случайно. Она как всегда коварна. Закатив глаза от ее сложного характера, я встал с пола и подошел к ее шкафу. Первоначально ей нужно одеться, потом уж выходить из комнаты, затем уже на кухню, к родителем, чтоб они ее увидели и убедились, что с ней все хорошо. Я через плечо бросил на нее взгляд, понимая, что все хорошо только в кавычках, ей даже встать тяжело. Боже, что она творила вчера, что ей тяжело даже шевелиться или она настолько выпила, что у нее голова просто в разнос болит? Чтобы она без меня бы сделала? Я открыл ее шкаф, летуче удивляясь, что внутри полнейший порядок, хотя сама личность небрежна и равнодушна. Меня, бывает, убивают ее противоречивость. Быстро пробежавшись глазами по полкам, я понял, что, где лежит и стал медленно доставать все необходимое для школьной формы, при этом нудно принимаясь читать ей нотации, как вести себя перед родителями: – Витта-чи, вставай с кровати. Ты ведь не забыла про приезд родителей? Я вытащил ее поглаженную белую блузку, короткие шорты с черными лямками, синюю жилетку в клеточку, положив все вещи на диван и бегом взглянув на Витту, которая расплетала свои косы и что-то себе под нос ворчала, при чем каждое последующее слово становилось все громче и слышнее: – Недаром сотни лет назад, и к тому же опытным путем, установлено, что много пить вредно, а мало – неинтересно. Ясно, она меня игнорирует или же не хочет меня слушать. Что ж сейчас хоть об стенку головой бейся, она и продолжит игнорировать, поэтому лучше не обращать на это внимание и начать нотацию с того, с чего начал. Витта будит мимо уха слушать – это проверено. Она может игнорировать, может спать, может слушать музыку, но Витта все равно в пол уха слушает меня. Никогда не думал, что мне так будет приятно это осознавать: – Родители сегодня в восемь утра приехали. Не попутай время. За завтраком улыбайся и попытайся убрать свое вымученное лицо. Я знаю, это тяжело, но не нужно втягивать в свои приключения и родителей. Ладно? Закрыв ее шкаф, я решительно развернулся, чтоб увидеть ее понимающие, голубые глаза, как тут же повернулся обратно со скоростью взлетающей ракеты с громким стуком сердца об ребро. Дыхание мигом перехватило от мимолетной успевшей зацепить мои жадные глаза полуголую Витту, которая спокойно стояла в одних трусах с заведёнными руками за спину, чтоб снять бюсте. За спиной стоит полуобнаженная девушка, которая мне не сильно уж равнодушна. Голова едет кругом, глаза бегают по поверхности шкафа, не зная, куда мне их пристроит. Слышу какие-то шорохи. Мою возбужденное воображение подкидывает ее оголенную грудь второго размера. Я нервно чертыхаюсь, собравшись силами для спокойствия, и решил смотреть в свое собственное отражения, чтоб сконцентрироваться над проблемой. Я по крупному пожалел о своем усмотрение, потому как перед зеркалом я вижу невозмутимую Витту в одних черных трусах, бесстрастно растирая свою шею. Температура крови влетела до кипятка, обжигая мои щеки, уши и даже шею в красный румянец. Я резко открываю дверцу шкафа, выдавливая из себя неправдоподобный нудный тон для лекции: – Отлично…Родители завтракают, поэтому веди себя – не успев подобрать подходящее слово для правильного этикета для кое-какой понятной особы, я ощутил на своей спине жгучие тепло и что-то мягкое упирающее мне в лопатки. Наверное, теперь не только мое лицо окрашено в яркий румянец, но и все тело как рак, висящий перед горячим котелком. Витта стоит сзади меня, обнимая меня абсолютно голой, исключая какие-то там трусики. Твою мать. Нервно проглотив слюню, я заставил свои мозги работать, чтоб они закончили мое предложение, отвлекаясь от всех этих ощущений. Но когда я вроде бы нашел, то нужное слово, я почувствовал на своих плечах нелегкое давление: ее руки повисли на моих плечах, а ее горячий вздох опалил моё ухо. Я только и смог выдавить сквозь зубы это прилагательное, понимая, что я начинаю потихоньку возбуждаться: – Прилично. – Хватит компассировать мне мозги. Я все словила, не тупая – её горячий шепот зажег внутри меня горячую лаву, дыхание стало прерывистым и тяжелым, что мне пришлось дышать через рот, чтоб не спалить свою возбуждение. В голове сплошной дым. Что она творит? Ее рука тихонько поднялась с тыкающим указательным пальцем вверх, отчего меня это всего напрягло, а ее слова вообще в растерянное состояние ввели: – Лучше подай-ка мне трусы и лифчик, так как ты ближе. Она совсем свою совесть и скромность потеряла?! Я тут ей одежду всю вытащил, разбудил, предупредил ее о родителях, и теперь она еще пользуется моей добротой и неловкость к всей этой ситуации. Она обнаглела просто некуда! Мне нужно всего лишь подать какой-то ей лифчик и я уйду отсюда. Хватит мне тут тормозить, пора сваливать, а-то еще потребует себя одеть. От единственного представления у меня все внутри сжалось, и внизу живота все приятно колит. Я сдержанно поднимаю руку и вытаскиваю ей красный лифчик, держа за лямки, потому что не знаю, как лучше эту штуку держать. Вот снимать я знаю как, а вот как это держать нет. Внезапно все мое тело передернулось от ее громкого и досадливого голоса, который с ноткой брезгливости отозвался: – Да, не этот, Кисе. Он мне грудь жмет, тот синий с голубыми кружевами. – Какого черта, твою мать! Я на это не подписывался – мой голос самопроизвольно срывающе вырвался из глотки, все мои жилы от жгучего стеснения и неудобства взорвали как вулкан с кровавой лавой, я ринулся к двери, бросая этот чертов лифчик и раскатисто прокричал, хлопая звучно дверью: – Сама бери. Я тебе не прислуга. Рванувшись на кухню, где как раз мирно беседуют родители, я сел за стол, принимаясь за свой остывший чай. Родители меня атаковали со своими вопросами про Витту, на что я отвечал сдержанно и лживо-спокойно. Я не понимаю, что твориться в голове у этой безбашенной девчонки? Как она могла без стеснения облокотилась на меня, зная, что она голая. Неужели Витте настолько наплевать, что для нее это всего лишь пустяк. Я ее не понимаю. И самое обидное то, что когда тебе кажется что вот она, вот эта истина, которую она таит внутри себя, оборачивается лживым притворством. Мама радостно ахнула, приветствуя Витту, которая со спокойной душой вошла на кухню и безмятежно готовила себе зеленый чай в большой кружке. Видимо, сушняк никто не отменял после пьянки. Теперь она выглядит как обычно, словно те минуты назад, когда она хрипела от головной боли и не могла нормально встать, был всего на просто цирк. Белая блузка сидела по фигуре, подчеркивая ее худобу, жилетка, как и полагается, расстёгнута – она не любит, когда на ней много прилипающей одежды, узнав благодаря своему наблюдению, гольфы темно-синие (сходила и не поленилась купить соответствующий цвет к форме), шорты обыкновенно короткие, закрывая накаченную попу. И привычное бесхлопотное, неимпульсивное выражения лица – полная безмятежность, только изредка ее красные губы вздергиваются в насмешливую усмешку и ее острый взгляд, окидывает членов семьи презрением и нечеловеской бдительностью. Эта обычная Витта Скрайя, с которой я ранее познакомился. Создается такое ощущение, якобы ты видишь ее насквозь, думаешь, что ты про нее все знаешь, только взглянув на нее. Витта самоуверенная, вспыльчивая и темпераментная, любит перелаживать свои проблемы на других, не остается ни перед кем в долгу, ибо она ни с кем не считается, сама в своем уме – вот о чем ты думаешь, когда видишь ее впервые. Но это фальшь. В чем-то здесь и таится правда, но большей степени все эти значения нужно переворачивать наоборот. А самое важное то, что когда я смотрю на нее, и мне кажется, что я про нее достаточно знаю, чтоб просчитать ее поступки, как все выходит вверху дном, поскольку все люди, не исключая меня, смотрят на нее через зеркало. Тебе кажется, что вот протяни руку и достанешь все ответы на ее женские секреты, но когда ты хочется уцепиться за…что-то, то это что-то очень далеко. Как будто ее видишь и не видишь. Мираж. Витта неоднозначна. Во время завтрака Витта вела себя, как ни в чем не бывало, флегматично отвечая на все поставленные вопросы родителей, что меня это на максимум поражало. Я думал, она начнет кривить свой нос от боли и всем грубо отвечать, а тут тебе такой приятный сюрприз. Конечно, в одном из моментов она все-таки дала себе слабину и грубо съязвила, когда отец предложил ей, какой бы она хотела подарок принять, когда они поедут в очередной раз на гастроли. А Витта со спокойной совестью, не скрывая свою надетую маску безразличия, невозмутимо ответила: «Быстрые похороны». Естественно, родители посчитали это как за шутку, но я понял на какую, предпосылку она хотела намекнуть. В основном прошло достаточно неплохо, даже лучше, чем я ожидал. По общей дороге, по которой мы обычно вместе идем в школу, мы практически не разговаривали. Да, и о чем с ней сейчас говорить, если она как рыба нема. Молчит и хмурится, смотря себе под ноги. Возможно, вспоминает, что вчера натворила или же мучается от обезвоживание с приступом боли в голове. Но как мне неприятно, это осознавать, мне нравится вот так с ней молча идти, ощущать ее терпкий запах хвои, когда ветер игриво играет с ее ирокезом. Мне приятно признавать, что мне по душе за ней присматривать, хоть Витта этого не требует. Она никогда не будет об этом требовать. Витта считает себя сильной. Пусть так и считает, но если с ней произойдет какое-то несчастье, я помогу ей, предложу свою руку и помогу чем смогу. Я в этом уверен. Я буду всегда на ее стороне, потому что я смогу ее понять. А если возникнет недопонимание, я попрошу ее, чтобы она мне объяснила. Так и будет. И хоть я уже давно ее не вижу как свою родную сестру, меня это ничуть не огорчает. Мне по сердцу признавать себе, что она мне нравится как девушка со сложным характером. Возможно, из-за этого она меня и привлекла. Пусть даже я мысленно изменяю Акике, однако этого никто не знает. И никто не узнает, даже Витта. Потому что…я не знаю, как она отреагирует на это. Потому что мне страшно потерять эту хрупкую связь, которая держится на одном волоске между нами. Мысленно, я признаюсь Витте, и буду себя тешить лживыми картинками ее согласия быть моей девушкой. Но когда-нибудь возможно, я ей в реальности признаюсь. Да, когда-нибудь…будет день, я признаюсь в своих чувствах к ней, а пока меня устраивает всё и так. Настанет час, когда я смогу открыть свою душу ей. Рано или поздно, Витта тоже откроет свою душу мне.