Bad before good

Поздний вечер. Аэропорт почти пуст. Чоноп сидит на жёстком пластиковом кресле с переноской на коленях. В другой ситуации он бы тихо разговаривал с котёнком, обнимая переноску и успокаивая, говорил бы, что поездка пройдет спокойно, но сейчас ему бы и самому не помешали подобные слова. Капюшон темно-серой мантии накинут на глаза, закрывая их от яркого света внутри здания. Даже несмотря на то, что взгляд направлен в пол, яркий свет в здании аэропорта все равно больно режет уставшие глаза. Мун не спит уже сутки, если даже не больше - он потерял счет времени еще в тот момент, как узнал, что больше не сможет помочь Чану. Руки то и дело нервно сжимаются в кулаки, иногда вместе с ними вздрагивает и сам Чоноп. Несколько лет назад он уже был здесь - в том же углу, у тех же кресел. Только тогда он был с чемоданом, уже ненужным билетом в Штаты и надеждой на выздоровление Хима. Теперь же он даже боялся думать о том, зачем летит обратно. Он прилетел сюда, чтобы регулярно оплачивать счета за лечение или хотя бы просто поддержания жизни любимого человека, чтобы однажды увидеть его живым и здоровым, а теперь даже не до конца понимал, ради чего возвращается. Каждый запах, звук, даже цвета формы сотрудников - всё это теперь напоминало тот самый день, когда Оп покинул Японию и оказался здесь. Сейчас он летит обратно, пытаясь принять мысль о том, что все его усилия были напрасны. Каждый миг будто снова повторяется - та же тишина, те же холодные стены, та же пустота. Только теперь эта пустота сжимает сильнее, ведь тогда у него были цель и надежда, а теперь только страх, заставляющий погружаться все глубже в свои мысли. Все это время Дэхён говорил с персоналом. Кажется, он пытался решить все вопросы с оформлением перевозки кота, пытался оформить срочный транзит для животного, оплатив частный перелёт. По крайней мере, так думал художник. На деле же, Чоноп просто не слушал - он только отслеживал губы и жесты, но все это виделось ему так, будто он наблюдает за происходящим из аквариума с мутной водой. Перед глазами все равно возникали совершенно другие образы, перекрывающие все, что происходило вокруг. Токио, посадка в процессе. Чоноп замечает написанное на информационном табло только в тот момент, когда Дэхён подаёт ему паспорт, говоря, что уже обо всем договорился, и Браш летит с ними. В ответ на это Мун лишь молча кивает - больше его сил ни на что не хватает. Он хотел бы поблагодарить друга за помощь, но не может заставить себя говорить. Не сейчас. *** Самолёт резко дрогнул, выныривая из облаков, и вместе с тем слегка дрогнул свет в салоне. Чоноп не пошевелился. Всё его тело сейчас отказывалось как-то реагировать на происходящее. Казалось, будто оно само было полностью отлито из свинца. Художник моргнул: раз, другой. Взгляд по прежнему продолжал цеплялся за пустоту. Сейчас он смотрел вперёд, но не видел ничего. Его глаза не искали пейзажей, но все равно не хотели снова смотреть вглубь себя. Рядом тихо щёлкнул лопающийся пузырь жевательной резинки, на мгновенье все же заставив Опа вздрогнуть от неожиданности и посмотреть на хёна. Дэхён молчал. Лишь неловко улыбнулся от того, что случайно выдернул младшего из его же внутреннего мира. Фотограф уже знал: любое сказанное им слово сейчас может отозваться эхом, которое еще сильнее затолкает друга в глубины подсознания, поэтому вместо слов парень просто пододвинул бумажный стакан с соком поближе к художнику. Снова никакой реакции. Только проснувшийся в переноске Браш заерзал на месте, из-за чего сам контейнер забавно зашевелился, несмотря на то, что Мун снова ушел в себя. Держать на коленях животное, находясь в самолете, было не безопасно, но это было то самое маленькое тепло, за которое парень сейчас отчаянно держался. В иллюминаторе почти ничего не видно - лишь крошечные блики от огней на крыле и густая темнота за стеклом. Взгляд Чонопа направлен наружу, но глаза расфокусированы - он давно ничего не видит. Моторы гудят низко и ровно, создавая фон, который будто бы давит на грудную клетку, вместе с ним едва ощущается мерный стук сердца. В голове художника не складывается ни одного конкретного образа, лишь тень от собственных мыслей. Чоноп вспоминает пальцы Хима на клавишах пианино, его голос, сонные глаза по утрам. Он вспоминает их комнату в общежитии, небольшую кухню, постоянно пахнущую кофе, и аромат дешёвых японских сигарет. Мун даже не заметил, в какой момент по щеке скатилась первая слеза. Она не должна была появиться, но за ней следом на переноску капнула следующая. В какой-то момент слёзы стали скатываться по щекам настолько незаметно и ровно, словно давно нашли себе путь. Оп не вытирает их. Он все еще блуждает где-то в своих мыслях. Сейчас Чоноп нервничает. Он не видел Хима слишком давно, а теперь летит к нему, постепенно начиная осознавать, что больше не сможет с ним даже просто поговорить. Дэхён делает вид, что не замечает слез младшего. Просто кладёт ладонь рядом на подлокотник. Близко - но не касаясь. Просто чтобы Чоноп знал: он рядом. Чон украдкой наблюдает за другом, не зная, стоит ли нарушать молчание. Он помнил, каким младший был совсем недавно, видел его состояние сейчас, и в который раз ощущал беспомощность от того, что не знал, как ему помочь. В какой-то момент Чоноп всё же неосознанно позволяет себе откинуться в кресле и прикрыть опухшие от слез и бессонницы глаза. Легче не стало, но организм уже просто не мог оставаться в сознании. Сон постепенно подступил к художнику, аккуратно погружая его в свое царство. *** Художник идёт по знакомой улице. Вокруг ни единой души, только тусклый свет фонарей, отражающихся в окнах домов. В руках свёрнутый холст, который Чоноп рисовал ещё в колледже - самое дорогое сердцу творение, созданное одним из самых первых, самое первое из тех, что сам Оп считал идеальным и единственное, что он не успел сжечь. Но почему он сжег все остальные? В груди начинает зарождаться тревожное чувство. Что-то не так, но Чоноп не может до конца понять, что именно. Всё вокруг кажется почти реальным, но тревога продолжает нарастать. Мун оглядывается на прохожих - он начал замечать их только сейчас, но... Где-то в груди застревает немой ужас - ни у одного из проходящих мимо людей не получается разглядеть лица. Будто их лиц и нет вовсе. Чоноп снова оглядывается - теперь он видит перед собой больницу. Появляется чувство, что срочно нужно бежать туда, что его там ждет кто-то очень важный, и Оп не раздумывая бежит. Он уверен, что за дверьми больницы его спасение, что только там он может скрыться от ужасов, окруживших со всех сторон. Дверь не поддается. Чоноп снова опускает ручку, толкает дверь - никакой реакции. Чувство тревоги только усиливается, и парень поднимает взгляд. Сердце уходит в пятки. За стеклом стоит он. Хим смотрит прямо на него, не двигаясь, глядя прямо в глаза, но в глазах Чана что-то... неправильное, словно не живое. Искажённое. Пробирающее до дрожи. Чоноп подскакивает на месте, резко пробуждаясь от тревожного сна. Сердце отбивает бешенные ритмы, в глазах застывает животный ужас. Художник уже понимает, что это был только сон, но все еще не может восстановить рваное дыхание и прийти в себя после увиденного. Тёплая ладонь аккуратно ложится на плечо - мягко, но уверенно, словно парашют, помогающий смягчить посадку. Чоноп вздрагивает, но не отстраняется. Это действительно помогает осознать, что все, произошедшее во сне, осталось только во сне. - Все в порядке, мы почти на месте. Оп не отвечает. Только медленно опускается обратно в кресло, будто с плеч слетел тяжелый груз, и так же медленно выдыхает. Шумно, почти срываясь, но уже пытаясь взять себя в руки. Сердце всё ещё отбивает бешеные ритмы, но уже не так сильно. Ладонь старшего остаётся на месте - и этого достаточно, чтобы держаться за это ощущение, как за якорь. *** - Что вы имеете в виду? - спрашивает Чоноп медленно, стараясь уловить хотя бы тень смысла в услышанном. Голос художника звучит слишком ровно, почти тихо. Как будто организм ещё не разрешил себе испугаться или просто не понял, как должен реагировать. Чоноп сидел прямо, но внутри всё сжималось. Ему казалось, что он ослышался. Доктор - невысокая женщина в очках с тонкой металлической оправой - прижимает к груди планшет, будто он мог её защитить или таким образом мог помочь подобрать менее болезненные и более понятные слова. Воздух в кабинете стал казаться странно разреженным. Как будто вместе с парнями в кабинет вошло что-то чужое - тревожное и неестественное. Голос звучит слишком ровно, но женщина повторяет те же слова, что сказала до этого. - Пациент покинул клинику два дня назад. Ночью. Камеры наблюдения зафиксировали его около четырёх утра. Он был один. Выглядел... осознанным. Мы... пока не знаем, как это произошло. Секунда - и в голове Чонопа возникает звенящая пустота. Как будто мир замер. Оп не двигается. Только пальцы на рукаве куртки дергаются, словно тело пыталось ухватиться за что-то реальное. Дэхён отреагировал первым: его плечи напряглись, а голос зазвучал жёстко, почти обвинительно - совсем не похоже на него. Вы хотите сказать, - тон голоса заставляет женщину в халате прерваться и сильнее прижать к груди планшет, - что человек в тяжёлом состоянии просто вышел? Без ведома персонала?. Ситуация казалась настолько абсурдной, что поверить в произошедшее не получалось ни у кого из присутствующих в кабинете. Хим ушёл. Просто ушёл. Из клиники. Один. Никто не понимал, как это произошло. Камеры зафиксировали только выходящего из больницы пациента. Записки он не оставил. Объяснений тоже. Дэхён постепенно начинал переживать не только за друга, но и за всю ситуацию в целом, поэтому пытался выяснить как можно больше подробностей. Чоноп же уже не слушал. Слова доходили искажёнными, как сквозь воду. Он уставился в пол, пытаясь зацепиться за реальность, но даже собственное тело будто становилось чужим. Пальцы дрожали, дыхание сбилось. Оп покачнулся, но не позволил себе упасть. Еще несколько минут молчания. Слова врача всё ещё стояли в ушах, как эхо, от которого не получалось укрыться. Будто произнесённые не здесь, не сейчас, а где-то глубже, где уже ничто не звучит, только давит. Оп поднял взгляд. Медленно, будто боялся нарушить тонкий баланс, который удерживал его изнутри от падения. Женщина по-прежнему стояла перед ним. Не торопила, и в этом было больше понимания, чем во всем, сказанном ей ранее. - Вы точно уверены? - на этот раз голос прозвучал глухо, почти как чужой. В глазах постепенно появлялась осознанность, хоть и не заменила непонимание полностью. Сотрудница едва заметно кивнула. Усталость тенью скользнула по её лицу. Она бы и сама хотела понять, как вышло, что пациент, находящийся в искусственной коме, просто взял и ушел. Ранее его намеренно ввели в медикаментозную кому для защиты головного мозга. Состояние было нестабильным - риск отёка, судорог, повреждений коры. В такой коме пациенты не чувствуют боли, не осознают себя. Препараты поступали регулярно, но как-то вышло, что в итоге пациент просто ушел. Где-то внутри Чонопа всё переворачивалось. Оп даже толком не понимал, что чувствует. Растерянность. Гнев? Страх? А может наоборот что-то успокаивающее? Он вдохнул, медленно, словно машинально. И только в тот момент понял, что до этого практически не дышал. - Значит, ему стало легче, - Мун произносит эти слова едва слышно, почти шепчет. Хоть и сам до конца не уверен, кому говорит - доктору или себе. Наверное, просто пытается до конца вернуться в реальность. В глазах вновь появляется прежняя надежда. Он проводит ладонью по лицу. Не плачет. Просто его, наконец, начинает отпускать напряжение, которое держало всё это время. Стены больничной палаты вдруг перестают давить. Впервые за долгое время, художник не боится услышать что-то действительно страшное. Чан больше не мучается, не прикован к кровати, не сломлен - это, ведь именно то, на что и надеялся Оп все это время, только вот... Что делать дальше?