Грани зла

      Небольшой кусок белого мяса трески, к которому у Милены не вышло даже притронуться, сиротливо лежал в пластиковой коробке, ожидая, что его все же съедят. Мила терпеть не могла рыбу, особенно вареную, поэтому сейчас она сидела за большим столом, сжимая ладонью стакан с соком, и оглядывала заложников.       Люди выглядели изнуренными — пара дней голодания сказалась на их внешнем виде и поведении. Пожилые сидели тихо, молча пережевывали ужин и поглядывали по сторонам. Они, впрочем, не были такими уж старыми — Милене показалось, что за столом не было никого, чей возраст превысил бы отметку в пятьдесят лет. Чуть позже художница обратила внимание на детей, которые сидели рядом со своими родителями за другой группой столов. Вели они себя нормально, не баловались и не кричали. Видимо, понимали, в каком плачевном положении они находились. Родители, в основном, матери, отстраненно смотрели каждый перед собой. Что-то в этой отрешенности больно царапнуло Милу по сердцу, и она поспешно отвела взгляд.       Среди заложников она чувствовала себя чужой, но не могла понять, почему.       — А ты все же вырядилась в их шмотки, да? — фыркнул молодой парень, сидящий напротив девушки. Его длинная косая челка доходила едва ли не до середины носа. Художница думала, что такая прическа вышла из моды уже пару лет назад, но, видимо, короткие стрижки не у всех в почете.       — А у вас с этим какие-то проблемы? — Милена оглядела парня и тех, кто сидел рядом с ним. Они по-прежнему носили то, в чем сюда попали. Одежда местами была порвана, запачкана и в целом ребята смотрелись, как самые настоящие бездомные. Пахли они, скорее всего, точно так же.       — Я бы побрезговал на твоем месте, — подросток характерно дернул головой, отбрасывая темные локоны в сторону.       — Чистыми вещами? — удивилась художница.       — Выразила бы протест, как все остальные, — девушку, сидевшую слева, Милена не знала.       За ее столом большинство тарелок стояли пустые. Молодые парни и девушки, чуть пригнувшись, шепотом переговаривались, активно что-то обсуждая, стараясь при этом оставаться незамеченными. Мила колебалась всего пару секунд.       — А вы не думали выразить протест голоданием? — девушка прищурилась и внимательно оглядела каждого из своих «соседей». — Кому далась ваша забастовка, если она не угрожает вашим жизням, а, разве что, гигиене?.. Хотя, думаю, мы и так тут никому не сдались. Каждому найдется замена, в случае чего, так что ведите себя, как вам вздумается. Мне все равно. Лучше бы ориентировались на старших — они берут все, что им дают, а вы брезгуете без веской на то причины. Это очень глупо.       Милена вдруг уловила в своем голосе интонации Кассиана и резко осеклась. По рукам прошла дрожь, художница вцепилась в свой пластиковый поднос, чтобы это скрыть. Ее речь, пропитанная насквозь поведением темноволосого вампира, странно повлияла на заложников, если повлияла вообще — они сначала недовольно хмурились, потом принялись переглядываться, но каких-то ярких чувств Мила у них однозначно не вызвала.       Но ей по-прежнему было все равно. Нельзя беспокоиться о других, когда твоя собственная жизнь в опасности. Переживать можно за родных, за друзей, но точно не за случайно собранный сброд, с которым ты невольно оказалась под одной крышей. На бескорыстные поступки способны лишь герои, а Милена себя к таковым причислить не могла.       Выкинув за собой упаковку от полуфабриката, девушка покинула столовую, по которой все еще витало подозрительное перешептывание заложников.       Номер встретил девушку привычной серостью. Химическими средствами уже не пахло, но то темное пятно у стены, где истекал кровью Северин, так и осталось на месте. Мила поморщилась от воспоминаний. Наглая ухмылка, «поцелуешь меня?». Холодок прошел по коже.       Она совсем не знала этого вампира, у нее не было оснований так жестоко его судить, но все нутро девушки шло против него. На каждый его жест, каждое выражение лица и даже слово у нее срабатывал защитный рефлекс. Миле было противно пересекаться с мужчиной, слышать упоминания о нем или хотя бы называть его по имени. Но в то же время все его разговоры о доверии и прочие странные, порой, непонятные вещи, о которых он говорил — они словно перетягивали на его сторону. Чаще всего это оказывалось наваждением, художнице достаточно было переключиться с Северина на что-либо другое, и сомнения развеивались, как прах над озером, будто их и не было, но осадок оставался почти всегда.       Художнице в самом деле хотелось довериться кому-нибудь в этой подземной тюрьме. С Сашей это как-то не задалось, да и вообще люди здесь казались Милене жителями другой планеты. Какими-то… случайными прохожими или теми, с кем обычно стоят в очереди в продуктовом магазине. Наверное, правильнее бы было ощущать себя с ними единым целым, биться против той ситуации, в которой они оказались все вместе. Но сила духа отсутствовала напрочь. Каждый сидел в своем номере, ожидая чуда.       Мила присела на край кровати. Протяжно вздохнув, девушка оглядела комнату. Взгляд зацепился за большое портфолио, прислоненное к стенке комода в дальнем углу помещения. Ведомая необъяснимым чувством, художница села на пол и раскрыла синюю папку, чью поверхность украшал грязный узор пятен-разводов, оставшихся от городской слякоти. Внутри ничего не изменилось — папка для акварельной бумаги лежала на месте, как и молескин со связкой карандашей и ручек. Перебравшись обратно на постель, Милена настроила настенную лампу так, чтобы та светила прямиком на страницы простого скетчбука в черной обложке.       Эскизы начали появляться на бумаге будто сами по себе, и ладно, будь изображены в ней выдуманные, однотипные персонажи, которых Мила обычно рисовала, чтобы набить руку — нет, на страницах молескина появлялись наброски вампиров, под чьим контролем заложники существовали в «Сиянии». Начала художница с Кассиана. Наметив овал лица, девушка довольно быстро перешла к носу, глазам и губам. Длинные ресницы, пухлая нижняя губа, аккуратные, неширокие брови. Отыскав голубой карандаш, Милена подчеркнула в радужке наличие цвета. Несмотря на то, что глаза приспешника были не светло-синими, а скорее серыми с бирюзовым оттенком, художнице они казались такими наивными и светлыми… Кисть художницы дрогнула, пальцы сжали карандаш, который, дрожа, парил над бумагой, словно волшебная палочка, ждущая заклинание.       — И почему только ему не нравятся девушки, — с досадой прошептала Милена, глядя на улыбающегося вампира. Она вспомнила тот его заливистый смех, когда художница решила поделиться страшной тайной Северина. — Кстати, о нем.       Следующий портрет рисовался не так смело. Пару раз у девушки не вышло правильно вывести линию бровей мужчины, но, все-таки добившись похожести, она придирчиво осмотрела результат. Пепельноволосый получился не таким, каким Милена хотела его изобразить. Показать гадкий характер на бумаге у нее не вышло, скорее всего, из-за отсутствия на лице вампира каких-либо эмоций. Чуть приподняв мужчине уголки губ, пририсовав неглубокую морщинку между бровей и добавив еще несколько деталей, художница все же добилась желаемого результата. Со страницы молескина на нее смотрел тот самый человек, случайной встречи с которым она так хотела бы избежать.       А как все обернулось бы, задержись она в художественной школе? Если бы она не сдала экзамен на отлично и не освободилась раньше? Кому нужен сейчас этот ее «зачет» по скульптуре, здесь, под землей?       Милена могла еще долго сидеть в окружении своих зарисовок, предаваясь мыслям в сослагательном наклонении, но вместо этого она набросала портреты Юлиана, Светы и того парня из столовой, хоть и внешность его запомнила не очень хорошо. В какой-то степени утолив творческий голод, который довольно давно не давал о себе знать, девушка избавилась от лишней одежды и нырнула под одеяло. Рассматривая свой сборник эскизов, художница довольно скоро и незаметно для себя отправилась в царство неприятных и беспокойных снов.