2
2 августа 2014 г., 13:38
Милена шла по ярко освещенной улице от автобусной остановки к своему дому. То и дело поправляя громоздкую папку с рисунками на длинном ремешке, что норовила соскользнуть с плеча и упасть в слякоть, художница бормотала себе под нос всякие обидные вещи преподавателю академического рисунка.
— Нарисуйте мне человечков на батуте, — кривляясь, она шепотом передразнивала преподавателя. — Пусть они прыгают на нем, жонглируя разноцветными булавами. Чего только этот старый хрен не придумает.
Солнце за горизонт этой зимой заходило слишком рано — в полпятого вечера уже хоть глаза выкалывай, поэтому во дворе дома было темно, как на дне Марианской впадины. Девушке очень хотелось поскорее вернуться домой — она невыносимо устала после сегодняшнего зачета по скульптуре, который сдала на отлично. Вдобавок ко всему прочему, она еще утром забыла в квартире перчатки с шарфом и дрожала от каждого порыва ледяного ветра. Едва Мила подумала ускорить шаг, чтобы поскорее оказаться в теплом подъезде, как во двор дома завернула машина, на миг ослепляя девушку светом фар.
— Баран, — тихо ругнулась Милена, поправив на плече папку.
Водитель, будто услышав ее слова, переключил дальний свет на ближний, а потом и вовсе заглушил автомобиль. Художнице показалось странным, что он вот так вот встал у самого ее подъезда и даже не подумал припарковаться, хотя в паре метров на стоянке зияло свободное место. Девушка настороженно сбавила ход, переходя на прогулочный шаг. Мало ли что может случиться темним зимним вечером... Мама всегда говорила ей быть осторожной, когда она возвращается домой в такой темени. Даже не один раз намекала, чтобы та познакомилась с приличным молодым человеком, чтобы он провожал ее до самой квартиры. Когда перед глазами перестали плавать цветные пятна, Мила привыкла к темноте и уже намного увереннее направилась к первому подъезду, но по мере приближения к тонированному автомобилю, ее уверенность все активнее реагировала с примесью нехорошего предчувствия, оставляя густой осадок страха, смешанного с паникой.
«Может, лучше повернуть назад, к освещенной улице? А потом позвонить маме? Или отцу?».
В фонаре прямо, над головой художницы, оглушительно перегорела лампочка. Не перегорела даже, а лопнула, рассыпая горсть искр. Мила не знала, чего испугалась больше — внезапно наступившей кромешной темноты или выскочивших из машины мужчин.
«Трое. Высокие» — отметила Милена, прежде чем трусцой ринуться к освещенному проспекту. В кармане куртки Мила сжимала тонкий мобильный телефон. Совсем еще новый, подаренный родителями на семнадцатилетие. «Выйду на тротуар — наберу папе» — успокаивала она себя, быстро переставляя дрожащие ноги.
До светлой улицы Милене оставалось всего пара шагов. Сердце ее радостно забилось, а дыхание участилось от запоздалого прилива адреналина — вот она, безопасность, люди, свет.
Ледышка на скользком асфальте попала под каблук сапога совсем некстати.
Мила, сдавленно вскрикнув, больно подвернула ногу и полетела в сугроб рядом по прямой и весьма обреченной траектории. Казалось, вот он, холодный и жесткий декабрьский снег — Милена уже почувствовала, как на шее принялись таять горсти снежинок, но падения не случилось.
Ее схватили за ворот парки, грубо, рывком — хрустнула ткань:
— Осторожнее, цветочек, — обронил веселый, чуть хрипловатый мужской голос. — Нельзя же быть такой неуклюжей.
С досадой на лице, Мила медленно, без особого желания, повернулась к своему спасителю. Перед ней стоял высокий худощавый незнакомец лет двадцати. Его ярко-зеленые глаза удивительно походили на кошачьи — такие же раскосые и хитрые. Пепельно-белые волосы, падающие на лоб рваной челкой, девушка сначала приняла за седые, и язык у нее прилип к небу. Она бы сказала «спасибо», как и собиралась, но ее остановила временная немота и появившийся в морозном воздухе запах перегара.
Мерзкая ухмылка застыла на тонких губах незнакомца — Милена отчего-то вспомнила, что такие губы бывают только у жестоких людей. А еще этот полу-оскал дал ей понять, что мужчина, стоящий напротив, вышел из автомобиля, заехавшего во двор ее дома.
— Я пойду, — прошелестела Мила едва слышно.
— Повтори? — мужчина прищурился.
— Спешу, — скомкано отозвалась художница, отступая назад.
— И куда же? Домой, к мамочке и папочке? — догадался незнакомец. Глаза у него были слишком зелеными. — Знаешь, а я ведь тоже спешу. Спешу тебя расстроить, что ты с ними нескоро еще увидишься, если вообще увидишься, цветочек.
У девушки в груди что-то кольнуло.
— Я пойду, — только и успела прошептать Милена до того, как ее крепко схватили сильные руки.
— Да, пойдешь. Со мной, — перекинув девушку через плечо, будто та ничего не весила, мужчина направился в темный двор, к машине.
Мила бы закричала, если бы смогла, но от страха, всепоглощающего и холодящего внутренности, она не могла издать ни звука — изо рта вырывалось лишь сбивчивое дыхание и слабое сипение.
— Что-то ты тихая очень, цветочек. Думал, визжать будешь, как малолетняя сучка, а ты ничего, молчком, — похититель нагло похлопал Милену по заду. — Умница.
«Кричи! Кричи, идиотка! — отчаянно ругала себя девушка. — Он ведь изнасилует тебя и убьет! Убьет, дуру!». Но она по-прежнему только сипела, хоть ей и казалось, будто от немого крика горло и небо стали кровоточить. Легкой походкой насильник дошел до автомобиля, и, спустив жертву на землю, открыл багажник. Прижав девушку к себе, он оглядел коробку-аптечку, маленький огнетушитель, какие-то пакеты и вздохнул:
— Пожалеть тебя, что ли, цветочек? Глядишь, поладим с тобой. Как думаешь? — мужчина взял Милену за подбородок. — Посмотри на меня.
Взгляд хищных зеленых глаз художница выдержала стойко, пускай и боялась так сильно, как никогда ранее не могла себе даже представить.
— Поладим, — решил пепельноволосый за обоих и открыл заднюю дверцу машины. — Прошу.
Мила застыла на месте, глядя на бежевый салон дорогого авто. Вставки из красного дерева походили на кровавые пятна.
— Цветочек, не зли меня, — посоветовал насильник, сжав плечо несчастной. — Садись.
Девушка упала на сиденье и сжалась в комок, пытаясь сгруппироваться по максимуму и хоть как-то обезопасить себя от возможного нападения.
— Ну, что ты скукожилась вся? — недовольно спросил незнакомец. — Сядь нормально, не ты одна здесь будешь ехать.
Художница молча повиновалась.
Может, обойдется? Может, с ней все будет хорошо?
Северин захлопнул дверь своей машины и втянул носом воздух. Достал из кармана кожанки пачку Винстона и, желая перебить дурманящий аромат тела пойманной девицы, закурил. Вампир прислонился поясницей к темно-синему автомобилю, удобно перенеся вес на одну ногу. Подумав немного, достал мобильный и набрал Кассиану короткое: «+1».
Юлиан с Владом подоспели минут через пятнадцать — Северин успел выкурить уже две сигареты-семерки и тщательно раздавить окурки подошвой черных ботинок.
— Ну что за хрена вы приволокли? — недовольно возник Северин, глядя на улов братьев. — Кабан какой-то. Еще и засранный весь. Салон уделает. Кладите в багажник, если влезет.
Стараниями Северина, влез.
— Он драться решил, — Юлиан отряхнул со штанов грязь.
— Вы его жрали, что ли? — брезгливо поморщился глава небольшой группы, заметив окровавленную прореху на локте куртки мужика. Ворот тоже был потрепан и запачкан не то в крови, не то в грязи.
— Мне нужно было, — замялся Юлиан, стыдясь несерьезности возраста.
— Ну и дурак ты, Юленька, — бросил Северин. Захлопывая багажник, он обратился к нему же: — Садись сзади. Девку не трогай.
— Не трону, — кивнул длинноволосый вампир, пропустив мимо ушей прозвище, дарованное ему братом и восхищенное «девку?» Владислава.
Усевшись за руль, Северин глянул назад. Пойманная им пташка максимально отодвинулась от вполне безобидного Юлиана и молча глотала слезы. Ее каштановые волосы сбились на макушке, а синие глаза бездумно смотрели в пустоту.
— Цветочек, ты чего сырость развела? — бодро произнес он, поправляя зеркало заднего вида. — Все только начинается, а ты уже в соплях.
— Ты и ей успел прозвище дать, — вздохнул Юленька. — Не бойся, — обратился он к заложнице. — Он тебя в обиду не даст, раз нарек кличкой.
— За себя говори, — оскалился Северин. — В обиду не дам, как же.
Машина завелась со второго раза. Пепельноволосый водитель сжал пальцами соседнее сиденье и развернулся назад — посмотреть в заднее стекло, чтобы выехать из двора.
— Постойте, — тихо попросила девица.
Северин через зеркало смерил ее холодным взглядом, нажимая на педаль тормоза:
— Чего тебе, цветочек?
— Там, — она прерывисто вздохнула. — Там моя папка осталась.
— Что за папка? — нахмурился Северин, отбив нервную дробь по рулю. Его терпение еще с юности уходило быстро, как вода уходит в песок.
— С рисунками. Эскизами.
Вампир вздохнул, ставя машину на ручник. Он бы поехал дальше, окажись в папке что-либо другое. Какие-нибудь наклейки или коллекция фантиков. Но к искусству Северин равнодушен не был, в какой бы форме оно ни проявлялось.
— Попробуй прожить дольше полсотни лет и не дать слабину хоть в чем-то, — как-то раз оправдывался он перед принцессой, когда тот обнаружил в его апартаментах на базе пару дорогих полотен.
— Ты ведь украл их, — поморщился приспешник князя.
Северин, чеканя шаг, добрался до места, где он поймал девушку.
На земле в луже слякоти валялась темно-синяя папка формата А3, вся потертая, со свежими царапинами на пластмассовом покрытии. Из места, где одна застежка молнии сходилась с другой, торчали смятые уголки бумаги. Вампир поднял портфолио, подождал, пока с него стечет коричневая грязь, и, зачерпнув ладонью снега из сугроба, кое-как очистил дорогую для девчонки вещь.
«А то салон весь изгадит».
