8
21 августа 2014 г., 20:19
Fear and panic in the air, I want to be free, From desolation and despair.
Учтиво поклонившись, Северин шагнул в сторону от дверей, различающихся лишь табличками. «412» и «413». — Располагайтесь, — хмыкнул он, изобразив приглашающий жест. Сашка криво усмехнулась, бросила на Милену полный обреченности взгляд и открыла левую дверь. Художница же не нашла сил отправиться в свой номер. Она опасливо смотрела на блестящее число «413», которое так заманчиво бы выглядело на летнем курорте в пятизвездочном отеле далекой жаркой страны. Сейчас это означало только одно — девушка попалась. — Цветочек, — весело обратился к девушке пепельноволосый вампир. — Ты поняла, чего стоит мое доверие? Милена посмотрела в зеленые глаза и к своему удивлению не нашла в них ни намека на шутку. Северин спрашивал серьезно. Художница кивнула в ответ, на деле лишь смутно представляя, какова цена подобной связи с вампиром. Ее жизнь, возможно? — Хорошо. В таком случае, у меня есть к тебе предложение, — Северин чуть наклонился к лицу испуганной девушки. — Будешь доверять мне, слушаться меня, делать, что я попрошу — и сполна получишь отдачу. В таком виде, каком захочешь. — В любом? — поразилась Мила. — Домой отпустить я тебя не в силах, если ты об этом, — вампир усмехнулся, дыханием шевельнув волосы художницы, которые беспорядочными прядями свисали на лоб. — Ты можешь попросить что-нибудь другое. Девушка закусила губу. Их разговор напрямую ассоциировался у нее со сделкой с Дьяволом — оттого так бешено колотилось сердце и дрожали руки. Что ей нужно? Чего больше всего не хватает? И почему только когда ей предложили все, что угодно, ее желания или хотя бы связные мысли улетели далеко-далеко, так, что не докричишься? — Ну же, цветочек, — поторопил ее вампир. — Боже, я не знаю, — художница панически осмотрела коридор. — Как насчет ответов на мои вопросы? Северин медленно приподнял черную бровь. Он, вероятно, ожидал чего-то другого. — Ответы на вопросы, — повторил мужчина. — Ты уверена? У Дамьяна не захотелось поспрашивать? Милена помотала головой. — Цветочек, ты понимаешь, — начал он, протягивая руку к волосам Милы. Провел по спутанным прядям — девушка не отшатнулась, застыв, как заяц перед волком. — Я ведь сам не вовлечен в детали этого дела. В смысле, там был договор, и все такое, — вампир замялся. — Но вряд ли я могу дать тебе именно те ответы, которые ты хочешь услышать. Да и рассказчик из меня посредственный. Милена напряглась как струна, когда Северин коснулся пальцами ее шеи. Дотронулся до пульсирующей артерии. — Может, придумаешь что-то получше? — посоветовал пепельноволосый, улыбнувшись краешками губ. От страха Миле привиделось, что у него во рту едва помещаются длиннющие клыки, которые он так умело скрывал раньше. — Тогда пусть заложников не трогают, — прошептала художница. — Тебя здесь никто не тронет. Кроме меня, если ты будешь вести себя, как тварь, — мужчина продолжал улыбаться. — А остальные… Это не в моих силах. Слишком много вкусных людей. Слишком много голодных вампиров. Понимаешь? — Да ведь в городе полным-полно народу! — вспылила девушка, но осеклась: разве люди из столицы чем-то отличаются от тех, которых взяли в заложники? — Вы ближе, — резонно заметил Северин, сощурившись. — Доступнее, соответственно. — Вы ведь можете просто не трогать нас и все? — уже без какой-либо надежды спросила Милена, глядя в глаза вампира. И поняла, что просит невозможного. Просит рыбу не плавать в воде. Ходить по земле птицу, которая уже познала, что такое полет. Просит человека не дышать. Просит вампира не пить кровь. Северин помолчал немного, обдумывая что-то, а потом подтолкнул Милу к номеру: — Подумай еще, цветочек. Хорошо подумай. Я зайду ночью. «Не пущу. Сделаю баррикаду из мебели» — А я могу отказаться? — обернулась девушка в проеме. — Могу не договариваться с тобой ни о чем? Северин улыбнулся. Нет, не может. Номер выглядел прилично, но уныло — следствие отсутствия окон, картин, или растений. Блеклую поверхность прикроватной тумбы покрывал едва заметный слой пыли, одеяло на постели лежало на простыне, свернутое нелепым бантом; кресло, накрытое бежевым пледом, небольшой гардероб с зеркалом, ванная комната, выложенная белой плиткой — все это Милена осмотрела минут за десять, передвигаясь по комнате как полумертвая сомнамбула. Экскурсию она закончила, остановившись напротив раковины. Поглядела сквозь косую, давно не стриженную челку на свое утомленное лицо. Умылась — стерла со щек запекшуюся кровь, продезинфицировала кусочком гостиничного мыла рану на губе; снова посмотрела на себя. «Разве все это происходит со мной?» — спросила себя художница. Ей казалось, будто за стенами номера — шутка, выдумка больного шизофренией. Будто она сейчас выйдет из ванной и отправится домой, к маме и папе, которые ждут ее. Все еще ждут. Мила словно наяву видела короткие мамины волосы, ее добрые, лучистые глаза, папину улыбку, его роговидные очки… Художница выключила воду, разом сметая воображение в далекий и темный уголок сознания, как сор веником. Если Милена будет думать, что происходит с ее близкими, пока она находится здесь, то скоро выплачет себе все глаза. Лучше она будет стараться хорошо себя вести, как рекомендовал князь. Дамьян ведь сказал, что в таком случае их отпустят домой. Их всех. Тыльной стороной ладони девушка вытерла горячие слезы, мокрыми дорожками стекающие по щекам. И заплакала снова. Жалостливо, отчаянно. Развалившись на скрипящей софе, что стояла в коридоре, напротив номеров «412» и «413», Северин безмятежно игрался с клубком эмоций, — горя, душевной боли, отчаянья — как котенок с вязаным мячиком.
