Betrayer

«Свободу причисляют к высшим благам, которые только доступны человеку. Ее возвышенность и красота столь востребованы, сколь и желанны… как желанна и ложь, которая всегда была ее верной спутницей.» Кучики Бьякуя отстраненно наблюдал за узкой полоской светло-синего неба через узкое окно-бойницу, проделанное в его камере. Самый верхний этаж Храма Раскаяния, а отнюдь не затхлые и душные подземелья Гнезда Личинок, куда, как он сперва полагал, его отправят после громкого процесса. Наивно… ему ли не знать, что бывшие коллеги едва ли удовольствуются обычным заточением на огромный срок без показательных мероприятий. «Нулевым нужен козел отпущения, Кучики-сан. А обстоятельства таковы, что ваша кандидатура для них является наилучшей,» - вспомнились слова Урахары, безуспешно пытавшегося удержать главу клана от добровольной сдачи. «Глупая ирония… неужели я настолько был ослеплен, что не углядел простейшего подвоха? Ему стоило лишь слегка подыграть моему состоянию, чтобы лишить себя и своих подельников любого риска. Я не должен был заподозрить наличие иного выхода, кроме того, к которому этот безумный торговец меня подталкивал. Должен был принять единственный вариант, который бы всех устроил… который не оставил бы малейших сомнений в умах посторонних. Как это… по-детски…» Время тянулось невыносимо медленно: оно не текло, подобно воде, а неспешно ползло, словно тягучий кисель. Минута тянулась за минутой, не забирая и не принося с собой ровным счетом ничего, оставляя в груди странную и непривычную пустоту вкупе с тревожным ожиданием чего-то из ряда вон выходящего – слишком непривычное состояние для спокойного, словно огромный ледяной айсберг на просторах океана, главы дома Кучики. Бывшего главы. Гинрей навестил его лишь однажды. Скрыв эмоции за каменной маской, его дед коротко огласил решение совета старейшин и, не сказав более ни единого слова, покинул камеру, ровно держа гордо распрямленную спину. «Я должен был это предусмотреть. Я не имел права ни на секунду забывать о том, кто и по каким правилам играет в Сейретее. Красивые поединки и громкие слова еще никому здесь не помогали в должной мере. Это всего лишь мнимое оправдание, те самые рамки, которые облачили кажущуюся свободу в пышные, но лживые одежды призрачной самостоятельности: многие могут распоряжаться собой, но повиноваться собственным приказам в состоянии единицы". Режущий уши вой сирены на несколько мгновений разогнал охватившее тело аристократа оцепенение и заставил приподнять голову. Где-то вдалеке взревели многочисленные трубы и гонги, раздались невнятные крики команд: старшие офицеры строили рядовых бойцов и направляли группы на ключевые участки. И это было довольно странно. Кучики не мог точно знать, сколько времени он провел в своей камере, однако даже этого срока было явно недостаточно, чтобы Айзен смог решиться на открытое нападение. К тому же, на совете капитанов Генрюсай несколько раз ясно давал понять, что Соуске вначале понадобиться провести ритуал в Генсее, а уже затем двигаться в измерение шинигами… так в чем же было дело? Неужто отступники нашли способ быстрее собрать армию и распечатать Хоугиоку? Или же… «У Сейретея появился новый враг?» Старость зачастую приходит к безумию. Потому как к безумию часто обращались всевозможные прорицатели, костлявыми трясущимися пальцами указывая на небо и проповедуя судьбу: «Так надо. Так должно!» Однако время постепенно убивало старость, а вместе с ним умирало и пожирающее изнутри безумие. Пророчества стали красивыми сказками, занятными легендами без надежды на осуществление. Люди перестали смотреть на небо, решив, что сами куют свою судьбу. Однако даже тогда никто не перестал мечтать о недоступной высоте. «Не потому ли мы в состоянии только мечтать, что никто из нас до сих пор не осознал, что представляет собой небо? Не потому ли многие поколения приносили гекатомбы жертв, но не получали ответа на вопрос о том, что такое свобода? Потому что даже небо не знает, в чем заключается смысл этого слова.» Свободу всегда почитали за высшую ценность. Ради нее совершали подвиги, перед ней преклоняли колена, к ней подходили босыми, согнувшись в почтительном поклоне… Но преклоняться перед свободой… не есть ли это большее преступление против нее? «Мы испокон веков изобретали то, что открыто проповедовало нам человеческую смерть. Но она – отнюдь не сброшенные оковы. Смерть еще никого не делала возвышенным. Признавать же ее как одну из ценностей… не равносильно ли это убийству самой свободы? Подобное может означать только одно: среди множества различных направлений нет ни одного, которое верно приведет к воле и рабству". Подобно гордому громовому раскату, разгоняющему тихий шелест продолжительного ливня, раздался отзвук взрыва, сотрясшего Башню от основания до самой вершины. Бьякуя отчетливо слышал, как где-то в коридоре с потолка и стен осыпались штукатурка и мелкие камешки. Камера, надежно защищенная множеством барьеров, не подверглась каким-то видимым повреждениям, однако мужчина заметил короткую рябь, пробежавшую по окну: прозрачная пленка духовной энергии на пару секунд стала вполне видимой. Спустя секунду – вновь вздрогнула, а затем с громким треском лопнула, осыпаясь удивительным дождиком из разноцветных искр. - …эти души обречены… - раздавшийся из глубины коридора голос заставил Кучики вздрогнуть и по привычке потянуться к перевязи на поясе, где обычно располагался занпакто. - …вечно оставаться в стройных рядах ровно уложенных на грядках тепличных овощей, каждый из которых знает не более, чем положено его месту, - ядовитые нити слов опутывали мужчину, заключая его в кокон невидимой паутины. – Однако куда более незавидна доля тех, кого смотрители-садовники сочли неподходящими для системы общего благоденствия. Заключенные в темном чулане, они никогда не узнают, чем так сильно отличаются от остальных… навсегда останутся во мраке собственного неведения и бессилия, не имея возможности оспорить несправедливый приговор. Как насчет персонального адвоката, Кучики-тайчо? Я бы не отказался помочь вам подать апелляцию на решение суда… Этот голос, эти интонации… легкая, почти воздушная поступь, шелестящий звук длинных полов одеяния, шуршащих по каменному полу… Фальшивая улыбка, обещающая лишь скорую смерть. Фарфоровая маска на лице… - Ичимару…

***

Ветер рассерженно выл за окном, упорно стараясь проникнуть в кабинет сквозь обманчиво хрупкое на вид стекло. Видавшие виды рамы крепко держались, не давая холодному воздуху пробиться через их оборону, заставляя неугомонную стихию бесноваться сильнее и сильнее с каждым новым ударом. Ливень начался с раннего утра и не думал прекращаться, лишь на редкие минуты ослабевая напор. Пожухлая листва намертво прибивалась к земле клумб, из последних сил цепляясь за тонкие стебли понурившихся цветов, страдающих сейчас ничуть не меньше, чем роскошные вишневые деревья, на которых ветер отыгрывался сполна за свои неудачи. Сердце билось размеренно, ровно и спокойно. Исида Рюкен не чувствовал себя сколь бы то ни было подавленным. Всем своим внешним видом он олицетворял повсеместное превосходство над своим окружением, не поддаваясь напору всеобщей меланхолии. Кончик тонкой сигареты дымился, распространяя горьковатый запах по всему кабинету. Квинси прекрасно видел, как досадливо щурится его сын, вынужденный вкушать малоприятный не привычному человеку аромат. «Его мать тоже не любила, когда я курил… И Масаки… тоже не нравилось. Интересно, что бы каждая из них сказала сейчас?» Стряхивая пепел, Рюкен повернулся к выжидающе глядящему на него сыну. Осанка Исиды-старшего была безупречна, как и пятнадцать лет назад. Движения не были скованы, глаза не блуждали в поисках детали, за которую можно было бы зацепиться, ведя деликатную и непростую беседу с собственным сыном, нет… он был спокоен и собран, элегантно расположившись в, право дело, не самом удобном кресле. Распространяемая им самим доминирующая аура не давала кому бы то ни было выйти полностью из-под ненавязчивого влияния, вынуждающего всякий раз говорить несколько больше, чем планировалось изначально… и тем самым облегчать задачу хозяину этого помещения. - Почему ты решил, что я стану отвечать на этот вопрос? – выпустив облачко едва различимого в темноте кабинета дыма, полюбопытствовал Рюкен, хмуря брови на манер важного профессора, к которому молодой аспирант явился с пустяковым вопросом: это лишний раз подстегнуло бы и без того неуравновешенного Урю, вольно или невольно заставляя того раскрыть все карты. - Я хочу знать, что на самом деле произошло в тот день, когда умерла моя мать, - нервно дернув губой, ответил юноша, сам не замечая, с какой досадой и откровенной враждебностью смотрит на собственного отца. – Почему ты скрывал от меня, что мы не одни?! - Это для… - …моего же блага?! – с размаху хлопнув ладонью по столу, Урю приблизил перекошенное от гнева лицо к невозмутимо попыхивающему сигаретой отцу. – Я никогда… - …не просил тебя об этом? – в свою очередь завершив чужую фразу, позволил себе легкую усмешку Рюкен, не без внутреннего удовольствия наблюдая за изменениями во взгляде собственного сына. – Напомни мне, почему я вообще должен отвечать тебе, разговаривающему со мной в подобном тоне? - Потому что я!.. – Исида-младший запнулся, силясь подобрать нужные слова и не находя сколь бы то ни было убедительных доводов. - Потому что ты все такой же наглый мальчишка, научившийся держать постную мину перед чужими людьми, - безразлично пожал плечами квинси, посылая в сторону юноши облачко дыма, от которого тот закашлялся, отступая на шаг от стола. – Знаешь, на твоем фоне оба Куросаки всегда казались мне куда более открытыми и достойными беседы людьми. - Ты… - Моя ошибка в том, что я позволил тебе отправиться в Общество Душ и узнать многое с чужих слов. Теперь они крепко засели в твоей голове, и выкорчевывать их – слишком неблагодарное занятие. Я полагал, что тебе хватит ума отблагодарить меня за помощь, но, как видно, я в который раз тебя переоценил. - Зато другие оценили, - со злостью выкрикнул Урю, сжимая кулаки. - Ой ли? Вандеррейх всегда был щедр на похвалы, когда нуждался в чем-то. Если ты уверен, что чья-то оценка произошедшего с тобой объективнее моей, то я еще более разочарован в тебе. Ты позволил детским комплексам взять верх над здравым смыслом. Тебе приятней ощущать себя неоцененным и обиженным, чем признать собственную некомпетентность? - Не смей так говорить со мной! – отступив еще на шаг, Урю выхватил цепочку с крестом, однако в следующую же секунду с криком схватился за ладонь, из которой короткая стрела во мгновение ока выбила злополучный предмет. - Иначе ты забрызгаешь мой пиджак слюной и соплями? Воистину, страшный конец для моей жизни, - о том, что только что Рюкен использовал собственный короткий лук, свидетельствовала лишь направленная в сторону Исиды-младшего ладонь. – Ты слишком долго был тем, кого сам так сильно презираешь. Чтобы я говорил с тобой иначе, тебе нужно избавиться от этих оков. Сейчас твои слова – жалкое блеяние обиженного козленка. Ты хочешь идти за голосом своей печали? Дело твое – желать или отвергнуть. Однако владеешь ли ты силой и волей для того, чтобы следовать за этим зовом? Многие желают достичь высоты. Многие желают чести. Однако большая часть этих желаний – бесплодная работа пьяных кузнецов, раздувающих пустые мехи. Ты хочешь почувствовать себя свободным, называясь таковым? Но скажи, что за дело мне до твоего хотения? Разве оно должно убедить меня в том, что ты действительно достоин такого громкого имени? Имеешь ли ты в самом деле право носить его или же это всего-навсего блажь раба, со спины которого сняли один из множества тюков? Право дело, я знавал немало таких, кто имел ценность только в рабстве. Я не хочу слушать блаженного раба, который имеет наглость называть себя свободным. Я хочу услышать господина над самим собой, его господскую мысль. Когда ты станешь судьей и палачом над самим собой, я стану слушать тебя. Когда ты создашь собственный закон, когда у тебя хватит сил на то, чтобы блюсти его, я буду внимателен к тебе. Когда ты объяснишь сам себе, для чего тебе нужна свобода, я буду говорить с тобой, Урю. А до этой поры, ты будешь лишь одиноким рабом собственного слова.