Betrayer

Зев гарганты с противным скрежещущим звуком широко распахнулся, пропуская через себя четыре плохо различимых в ночном сумраке силуэта. Полы длинных одеяний заскользили по песку, оставляя неглубокие борозды, а шаловливый ветерок подхватывал рукава и играл с волосами, забавляясь с ними на свой, ему одному понятный, лад. Улькиорра никогда не позволял эмоциям или хотя бы намекам на них вырываться наружу. Стоя у ворот дворца в ожидании возвращения Владыки, арраканар, казалось, даже ни на секунду не сомкнул глаз, не говоря о том, чтобы сделать хоть одно лишнее движение. Издали похожий на статую Кватро не шелохнулся до той поры, когда Владыка с импровизированной свитой не перешел невидимую черту. Сдержанно поклонившись, пустой обратил взор на Куросаки, чуть замедлившего шаг. - С возвращением, повелитель. - Оставь, - чуть резче, чем, наверное, следовало, ответил рыжеволосый, недовольно нахмурив брови. - Если мне понадобится официоз, я обращусь к Заэлю или Рудборну. - Как прикажете, - не посчитав нужным удостаивать спутников Куросаки излишним вниманием, арранкар на ходу пристроился за правым плечом Владыки. - Гин, - обратился тем временем юноша к одному из своих провожатых. - Проводи нашего гостя и позаботься о том, чтобы ему обеспечили полный покой. Циан... Фрасьон лишь коротко кивнула в ответ и мгновенно исчезла в сонидо. На взгляд Улькиорры, слишком быстро и без всякого почтения, приличествующему ее должности. Впрочем, Владыка не раз давал понять, как он относится к подобному поведению... и все же... - Я уверен, тебе есть, что мне рассказать, - Куросаки не спрашивал, а утверждал, обращаясь к Шиферу. - Именно. - Это касается Баррагана? - заданный безразличным тоном вопрос, тем не менее, заставил Улькиорру на миг задержаться с ответом и приостановиться в попытке проанализировать услышанное. - Прошу прощения, Владыка, но... - Значит, все сработало, как надо, - искоса наблюдая за реакцией аррканкара, Куросаки улыбнулся краешками губ. - Если даже ты реагируешь подобным образом. - Вы знали? - пустой решил действовать напрямую. - Догадывался. Это разные вещи. Но, ты прав, после твоих слов - знал. Чуть наклонив голову вперед, Улькиорра нахмурился. Слишком поздно спохватившись о том, что он уже долгое время молчит, оставляя повелителя в неведении, арранкар ускорил шаг, пытаясь сократить расстояние до заметно ушедшего вперед Владыки. - Вы позволили этому произойти... Зачем? - Кукловод, - с мрачноватыми искорками в глазах ответил Куросаки. - Кукловод? - непонимающе переспросил Кватро. - Именно. Я должен ухватиться за все ниточки, до которых смогу дотянуться, прежде, чем прикрыть этот театр. - Вы подозреваете кого-то? - Отнюдь, - Ичиго досадливо свел брови вместе. - В этом вся проблема. Не знай я, что в тронном зале мы втроем убили Айзена, я бы решил, что это его куклы. Но даже в этом случае... другой почерк. Соуске действовал тоньше. Никто до последнего не мог догадаться, откуда будет нанесен удар. Можно сказать, что он вышивал на скатерти тончайшими нитками, которые не разглядеть даже под лупой. Сейчас же я вижу очень толстые стежки, которые так перепутались между собой, что придется очень и очень постараться, чтобы разобраться с их источником. С другой стороны... я хочу услышать твою версию событий. Согласно кивнув, Улькиорра рассказал Владыке о произошедших в его отсутствие событиях, подробно остановившись на предпринятом Барраганом совещании. К концу доклада пустой заметил, как повелитель удовлетворенно улыбнулся, сощурив взгляд - первый и главный признак того, что события пошли именно по тому сценарию, который планировал рыжеволосый. - Предпоследняя ниточка, - хмыкнув, кивнул Куросаки, когда Улькиорра закончил. - Дело осталось за самим Барраганом и его кукловодом. - Вы считаете, что он действует по чьему-то наущению? Все же Сегунда слишком горд, чтобы слушаться кого-то в таком... деликатном деле. - Гордость не помешала ему прогнуться под Айзеном. Не помешала и дать мне присягу, пусть только формальную. Нет, старик хоть и разменял не одну сотню лет, но дураком от этого не стал. Он осторожен, осторожен до паранойи. Ему было ясно, что заговор бывшей Эспады провалится, не успев развиться. Признаться, я ожидал, что он начнет действовать, когда мне понадобиться встретиться с Вайзардами в Генсее, но и тут ему показалось, что еще слишком рано. Я понял, чего он ждет: наиболее полного раскрытия моих планов на ближайшем совете. В этот раз я выложил почти все свои карты и дал ему еще одну отсрочку. Он ей воспользовался. - Вы говорили о предпоследнем стежке... - Да. Баррaган все еще крупная, но разменная монета. Тот, кто им вертит, это понимает ничуть не хуже меня. Куда важнее узнать, с какой целью поставлен весь этот спектакль? Возможно, это всего лишь приглашение? Или открытое объявление войны? Я не знаю. А потому мы отправимся к Древнему городу, как и хочет наш кукловод. - Это оправданный риск? - Улькиорра знал, что Владыку ему не переубедить, но надеялся получить хотя бы мало-мальски внятное представление о его планах. Все-таки подобная затея казалась арраканру слишком опасной, чтобы ставить на кон жизнь повелителя ради сомнительной выгоды. - Более, чем ты думаешь. Мы можем убить нескольких зайцев из хорошего дробовика. Нужно выбрать только подходящую картечь, - заметив, как Улькиорра вновь обращает к нему вопросительный взгляд, Куросаки усмехнулся. - Не обращай внимания. Мне интересно, кто стоит за всем этим, но бросаться в пекло я не намерен. Мы дадим Баррагану действовать так, как он хочет. Пусть развлекается. Чем уверенней и свободней он будет себя чувствовать, тем больше ответов мы получим. - Сегунда силен, - заметил Шифер. - А при условии, что рядом с ним будет неизвестный противник и несколько нелояльных нам Васто Лордов со свитой... - Это решаемая проблема. Ты и Примера отправитесь со мной. Трес с фракцией я оставлю во дворце, как и Циан. Их будет достаточно, чтобы не дать сторонникам Сегунды зайти дальше дозволенного. Кроме того, остаются Заэль с Рудборном и их модифицированные Экзекиасы, а вскоре должны вернуться Септима и Новена. - Вы так высоко оцениваете фрасьонов Баррагана? - Я не желаю попасться на тот же крючок, что и Ннойтора, доверившийся чудодейственным припаркам Аппоро. Если у Сегунды есть хотя бы теоретическая возможность доставить нам проблемы своими бойцами, мы должны быть готовы ее решить. - Как посчитаете, повелитель, - посчитав дальнейшие расспросы излишними, Улькиорра решил остановиться на достигнутом. В ответ донеслось только неопределенное хмыканье. Дальнейшая часть пути до кабинета Владыки прошла в гробовом молчании. Куросаки был погружен в свои собственные размышления, чтобы акцентировать внимание на арранкаре, который при этом сам прикладывал все усилия, чтобы слиться с тенью шедшего впереди юноши. Однако от того не ускользала некоторая неестественность в поведении Кватро: тот за все время их недолгого знакомства никогда не позволял себе покидать пределы очерченного, узнавая сверх того, что ему давали. Ичиго ощущал прикованный к нему взгляд зеленых глаз и немой вопрос внутри них, который Шифер не мог задать сам ни прямо, ни косвенно. Однако… - Я тебя слушаю, - остановившись, Куросаки медленно развернулся к спутнику, который мигом поспешил замереть на месте и найти себе другой объект для наблюдения. Пауза затягивалась. Кватро не спешил со своим вопросом, Владыка не подстегивал его и не требовал немедленного начала диалога. - Меня беспокоит один момент, - наконец произнес Улькиорра, поднимая взгляд на лицо повелителя. – Я задавал себе его много раз с тех пор, как вы заняли трон Лас Ночес. Но даже тот, кто олицетворяет одиночество среди Эспады не смог дать мне ответ на этот вопрос. Почему после вашей смерти вы не остались в одиночестве? Почему отринули ваше отшельничество, хотя знали, что еще при жизни были окружены врагами? Как вы сумели побороть это чувство? Вопреки ожидаемому, Куросаки не стал многозначительно закатывать глаза или делать лицо человека, думающего о возвышенном. Не стал он и отворачиваться от выжидающе смотрящего на него арранкара в попытке уйти от прямого ответа или выдать слишком расплывчатую фразу. Он просто улыбнулся. Мягко, непринужденно и спокойно, будто спрашивали его о прозвучавшем прогнозе погоды на завтрашний день. Черты лица заметно смягчились, глубокая складка между бровей стала едва заметна, а взгляд янтарных глаз ощутимо потеплел. - По двум причинам, Улькиорра. Две маленькие истины. Ты вряд ли когда-то был в горах, чтобы хорошо представить себе то, о чем я говорю, но все-таки… Иногда, на самых высоких скалах, где нет места ничему, кроме холодного ветра, вырастает дерево. Если оно не умрет в юности, оно крепнет настолько, что уже никакому шторму не заставить его погнуться и сломаться. Оно сильно, это дерево… но оно одиноко. На огромной высоте нет никого, кто услышал бы его молитву. Нет никого, кто мог бы говорить с ним и понять его. Это плата за его силу, это – его самый тяжелый крест. Дерево устанет, рано или поздно. Пройдут годы, десятилетия, а, может, все произойдет за несколько месяцев, и оно поймет: у него нет иного исхода, кроме вечного одиночества. Дерево никогда не узнает, почему ему уготована именно такая участь. Почему оно лишено всего, кроме самого себя. Оно будет метаться, бесполезно прожигать силы в поисках ответа, но так и не получит его, как бы ни старалось. И в один миг поднимет высохшие ветви вверх, а после по горам разнесется его крик: «Одиночество!» Только в эхе, громом отразившемся от скал, дерево найдет другой выход. Ты ведь знаешь спутницу грома? Молнию? Дерево будет звать свою молнию. Бурю, которая принесет ту, что одним ударом спалит его дотла. Дерево захочет умереть. И только возгоревшись дерево осознает, что бурю звало не оно. Оно стремилось вверх, к небу, к свободе. Оно открыло темницы своего разума. Но раньше своих благих помыслов выпустило свои дурные желания. Душа преступника, заключенного в темницу, часто становится по-своему мудрой. Но хлеб не может быть вечно мягким и рано или поздно черствеет. Дерево желало очиститься в пламени молнии и вырваться из тесной клетки. Но его дурные желания призвали другую молнию и другую бурю. Которая могла уничтожить и другое дерево, только начавшее прорастать рядом. Вот моя первая истина. Только когда человек навсегда лишается того, что любит, он получает право создать нечто новое. Узнав первую истину, я убил свое одиночество, а взамен получил вторую. Нельзя отделить свое сознание от общего, лишь удалившись в изгнание. Отрицание этого единства есть лишь жалоба обиженного ребенка. Это все еще порождение общей воли, которая стремится удержать раба новыми путами взамен тех, что уже проржавели и протерлись. Это общее сознание. Общее презрение. И пока невольник не снимет ошейник, ничего не изменится. Вот и моя вторая истина… Если бы склонившийся перед Владыкой Улькиорра на мгновение поднял взгляд, он бы сумел различить промелькнувшее в глазах Куросаки сожаление. Однако пустой, получивший свои ответы, не сделал этого, продолжая занимать всю ту же позицию, даже когда рыжеволосый внутренне закончил свою мысль: «…и мне жаль, что приходится лгать всем. Даже тебе.»