Carry On

Прошла неделя или около того с первого разговора Дина с профессором Хенриксеном – с Виктором, как ему велели его называть. Ещё они виделись вчера и начали обсуждать разные возможности для будущего Дина. Виктор не стал смеяться, когда Дин сказал, что хочет помогать людям, и у него были предложения; психотерапевт, методист – но и то и другое требует более двух лет обучения. А потом он предложил Дину специальность помощника учителя. Это прилично оплачиваемая работа, и Дин мог бы работать с детьми. Он никогда не говорил ничего о детях и своём отношении к ним и одновременно и впечатлён, и ошарашен тем, что Виктор как-то понял, что они нравятся ему настолько, что он не против преподавания. - Вчера говорил со своим куратором, - говорит Дин, доехав до Бобби в субботу вечером. Сэм отрывается от телевизора, и Бобби останавливает фильм. Даже папа кажется заинтересованным, и Дин улыбается. – Я думал взять полное расписание осенью. - Что? – тут же спрашивает Сэм. – Это здорово, Дин! – он обнимает его и тянет за собой на диван. – Тебя что-то заинтересовало? Ты уже начал присматривать курсы? Это так здорово! Будем вместе ходить в колледж! Дин смеётся и коротко рассказывает о теперешних и будущих занятиях. К несчастью, ради психологической степени ему понадобится и математика. Он не упоминал о намерениях по поводу работы, но позволяет им радоваться тому, что впервые у него есть чёткие планы на будущее. Он идёт к чему-то, и это здорово, но это и пугает. Он боится провала, его пугает возможность какой-нибудь неудачи, но в глубине души он надеется, что всё будет так же здорово, как он и рассчитывает. Он вроде как хочет проехаться по своим бывшим школам, найти старых учителей, сказать им, что собирается преподавать, и посмеяться над ужасом на их лицах. Бенни заявляется около половины десятого. Он едва успевает войти, как Сэм уже распространяется о планах Дина. Дин, смутившись, пихает его в плечо и велит заткнуться, но Бенни только смеётся. - Мне не повредит порадоваться за тебя. А это в честь праздника, - и Бенни вынимает из рюкзака коробку; Дин знает, что в ней, ещё до того, как Бенни её открывает и предъявляет всем… Пирог. У Дина слюнки текут, желудок сжимается, и он хочет, и это так несправедливо: Бенни наконец-то испёк ему пирог, а он должен отказаться. Ну, не должен. Технически он больше не у Каса, и у себя дома он на Каса не работает. Но Кас сказал – никакого пирога без разрешения, а его не было. Но пирог. Яблочный пирог. Дин тоскливо смотрит на коробку, даже не слыша, что говорят вокруг, пока Сэм не пихает его. Дин чуть не падает с дивана, и Сэм смеётся. - Ты уже весь пол слюнями закапал. Пойдём за тарелками? Они собираются есть его? Прямо сейчас? В гостиной? Дин не может. Он не может есть и не может сидеть и смотреть, как они едят. Он недостаточно силён. Он может смотреть, как ест Кас, потому что Кас ему не предложит, но Сэм не в курсе его странной игры в подчинение. - Я, - Дин впивается ногтями в ладони, - я не могу, - на него смотрят четыре пары изумлённых глаз, и он краснеет и опускает голову. – Я на диете. - Ты что? – Сэм хватает его лицо и разворачивает к себе. – Ты в порядке? Ты мой брат? Ты инопланетянин? – он сужает глаза, и Дин, вздохнув, отталкивает его. - Ты странный, ты в курсе? - Диета? – спрашивает Бобби. – Глупее ничего не слыхал. Дин пожимает плечами и хлопает себя по животу, который, вообще-то, и правда становится дрябловат. Не то чтобы сильно – но многовато лишней кожи вокруг пупка. Может, отказаться от пирога и вправду было неплохой затеей. - Но тарелки я принесу, - это вроде пытки, но зато можно убраться из комнаты, и он надеется, что Бенни придёт помочь ему. Так и случается. Бенни идёт за ним на кухню, неся чёртов пирог, и Дину приходится вцепиться в шкафчик, чтобы не выхватить его. - Я, э, - он шаркает одной ногой по полу, - я не выделываюсь, честно. Я просто, - Дин бросает очень беглый взгляд на коробку, - и правда на диете. Бенни смеётся – тепло, звучно и не обиженно. - Верю. Не знаю, с какой стати отказываться от вкусного, но ты явно достаточно расстроен, чтобы сказать правду. Мне унести его обратно в машину? – он приподнимает коробку, и взгляд Дина отслеживает это движение. - Не. Вы, парни, наслаждайтесь. Я поднимусь к себе, - Дин изображает улыбку, несётся в комнату Сэма и запирает дверь, будто это поможет удержать его внутри. Там пирог. Там яблочный пирог, его любимый, и его испёк Бенни, и он охрененный повар, и Дин хочет. Он хочет так сильно, что внутри всё сжимается, и в его руке оказывается телефон, и он набирает номер прежде, чем успевает понять, что делает. - Дин? – удивлённо спрашивает Кас. Винить его не в чем – Дин тяжело дышит в трубку, что, наверное, звучит жутковато. Дин касается щеки рукой – она горячая и наверняка красная. Он отчаянно выдыхает: - Кас. Ему нужно поговорить с Касом. Нужно услышать его голос, который поможет. Никаких пирогов, потому что Кас так говорит, а Кас здесь, у его уха. Молчание затягивается, слышно только дыхание Дина. Потом Кас неуверенно спрашивает: - Дин? Ты в порядке? Дин падает на надувной матрас и прикрывает глаза рукой. - Пирог, - хнычет он, зная, что звучит как ребёнок, и Кас наверняка рассердится, но Кас сам виноват. – Бенни принёс пирог. - О, - обеспокоенность улетучивается из голоса Каса, сменяясь весельем и даже издёвкой. – Это проблема? Я думал, ты любишь пирог. Среди всех вещей, который хочет сказать ему Дин, список возглавляют «Иди на хрен» и «Ненавижу тебя», но он боится, что Кас положит трубку. - Да. - Слишком велико искушение? Как долго ты держался перед тем, как прибежать сюда? До того, как сбежал в свою комнату, чтобы позвонить мне? - Недолго, - щёки Дина тёплые на ощупь. – Я… тяжело. Так тяжело! Это яблочный пирог, и он предложил мне, и я не мог остаться. - Такой молодец, - говорит Кас, и член Дина заинтересованно дёргается. – Ты такой молодец, что ушёл от искушения. И ещё больший молодец, потому что позвонил мне. Мне нравится, когда ты просишь меня о помощи. Ты хочешь награды за то, что ты такой молодец? Да, думает Дин, да, да, да. Кас негромко смеётся, и он понимает, что произнёс это вслух. - Смазка поблизости есть? Все мысли на мгновение улетучиваются из головы Дина, и он садится. - Да, - он достаёт её ещё до того, как Кас велит это сделать. Это правда случится? Кас ублажит его по телефону? Чёрт, это горячо. - Отложи телефон и разденься, - говорит Кас. – Не касайся себя сверх необходимого. Стон Дина – все его возражения. Он откладывает телефон и раздевается. Ему хочется потереть пальцами соски, пробежаться ладонями по бокам, хочется огладить член, но он не делает этого. Он разоблачается медленно и даже складывает одежду перед тем, как снова прижать телефон к уху. - Вот, - говорит он. Он должен бы чувствовать себя глупо, но нет. Он ощущает себя живым, счастливым и возбуждённым – и знает, что заслужил это. Он не съел ни кусочка пирога за почти две недели, несмотря на многочисленные соблазны. Он бы предпочёл вознаграждение в виде пирога, но это тоже неплохо. - Используй немного смазки, - говорит Кас. – Подрочи себе, - Дин слушается, и, когда он наконец обхватывает член, с его губ слетает тихий вздох. - Я горжусь тобой, - говорит Кас. – Ты справился. Ты мог бы съесть кусочек или даже целый пирог, и я никогда бы об этом не узнал. Но ты не сделал этого, потому что я тебе так сказал, и ты вообще представляешь себе, как это возбуждает? Дин прекрасно представляет. Его рука скользит вверх и вниз, большой палец оглаживает головку, с губ слетает новый довольный вздох. Он понятия не имеет, что тут заводит, и надеется, что Кас возбуждён точно так же, как и он, но ему это определённо нравится. - То, как ты следуешь приказам, - говорит Кас. – То, как ты выполняешь всё, что я говорю, - он замолкает, словно даже не может подобрать слова, и Дин стонет и ускоряется, потому что да! – он лишил Каса красноречия. В крови кипят гордость и желание, и он опускает руку и обхватывает яйца, чуть сжимая их и жалея, что у них нет видеосвязи на телефоне. Или ноутбука с веб-камерой. Он хочет, чтобы Кас видел его таким. Хочет, чтобы он видел, до какого состояния довёл Дина. - Да? - спрашивает Кас более хрипло и с ноткой отчаянной дрожи. – И как же я заставил тебя выглядеть? Чёрт, думает Дин. Ему пора завязывать болтать вслух вместо того, чтобы держать мысли при себе. - Затраханно, - отвечает он. – Лицо совсем красное, но не краснее члена. Чёрт, как у меня стоит. Не думал, что так будет. - Но тебе нравится? - Чёрт, да, - шипит Дин, вмолачиваясь в кулак, толкается пару раз и слышит только собственное рваное дыхание. – Теперь я понял. Я думал, ты просто издеваешься. Ну, так и есть, но суть не в том. Я хотел, Кас. Так сильно хотел, - Дин изворачивает руку и стонет. – Хотел вырвать эту коробку у Бенни из рук и впечататься в неё лицом. Не уверен, что когда-либо хотел чего-нибудь больше. Кроме тебя, - он едва замечает, как у Каса перехватывает дыхание. – Потому что как бы я ни хотел этого пирога, тебя я хотел больше. Хотел, чтобы ты был счастлив со мной. Хотел, чтобы ты гордился мной. Не хотел тебя разочаровать, - Дин крепче прижимает телефон к уху, будто от этого Кас может появиться в комнате. – Пожалуйста, - умоляет он, не зная, о чём просит, но Кас всегда понимал его, понимает и сейчас. - Ты невероятен, - говорит Кас таким же надломленным голосом, как у Дина. – Ты великолепен, и, конечно, я горжусь тобой. Ты лучший, Дин. Я не нашёл бы никого лучше тебя. Кончи для меня. У Дина голова кружится от этих слов, и его накрывает удовольствием, привязанностью и возбуждением, но приказ отметает это всё в сторону, и он кончает, забывая обо всех остальных чувствах. Он падает на матрас, весь потный и дышащий так, будто бежал на скорость. - Твою налево, - говорит он, размазывая сперму по груди. Ему точно нужно будет в душ, но не сейчас. Он хочет ещё растянуть удовольствие. Кас думает, что он лучший. Дин не думает, что отказ от пирога стоит таких слов, но он их не вернёт. Он оставит их, будет беречь, и никто их у него не отнимет. Было бы лучше, разве что если бы Кас был рядом. Если бы он собрал его воедино и обнял, может, даже дотащил бы его до ванны и забрался в воду вместе с ним, сполоснув его. Дин мурлычет и ещё больше обмякает. - Нет, - говорит Кас – тихо, но строго. – Тебе ещё нельзя на мне засыпать. - Мм, - тянет Дин. Он счастлив и доволен. Спать бы и спать. - Тебе нужно в душ, - настаивает Кас, - и выпить чего-нибудь. - Ты такой командир, - ноет Дин, но уже заставляет себя пошевелиться. Кас ничего не делает без причины, и он на раздражение всегда оказывается прав. Значит, нужно его слушать. Кроме того, не хотелось бы проснуться через полчаса, замёрзнув от остывшего пота и засохшей спермы. - Тебе это нравится, - говорит Кас, дразнясь, и Дин не сдерживает смешок. - Да. Да, нравится. - Напиши мне, - говорит Кас. – Я хочу знать, как долго ты пробудешь в душе и что выпьешь. Я узнаю, если ты напишешь неправду. - Я и не думал, - оскорблённо говорит Дин. Разве со всей этой историей с пирогом он не доказал, что может слушаться? Что он хочет слушаться? Его слегка пугает то, как охотно он позволяет Касу управлять своей жизнью. Что, если бы это не была работа? Что, если бы они были вместе? Что, если бы Дин дал ему всё? Хотел бы Кас этого? – Кас? – Дин хотел бы задать ему все эти вопросы и ещё несколько. - В душ, - твёрдо говорит Кас. – Я кладу трубку. - Подожди, - но уже слышны гудки. *** В воскресенье Дин печёт два пирога. Один для женщин с работы Каса, другой для него самого и Дина. Ну или только для Каса. Яблочный пирог он делает из коржей и насвистывает себе под нос, делая корку. Кас сидит за столом, обложившись бумагами и книгами, и Дин боится, что отвлекает его, но Кас ничего не говорит и не поднимает взгляда от картины, которую изучает, так что Дин решает, что всё в порядке. Он слоняется по кухне, собирая ингредиенты и мерные стаканчики, вынимая скалку из ящика стола, и вдруг его накрывает осознанием того, насколько это домашняя сцена. Обычно он не готовит в присутствии Каса, и он поражён тем, как легко расслабиться на его территории. Дома он всегда настороже: нужно охранять неготовую еду от шальных ручонок Сэма, и никогда не знаешь, не войдёт ли сейчас папа, Бобби или даже Бенни. Время готовки – это идеальное время, чтобы напасть из засады, потому что он никуда не денется. Кухня должна быть его убежищем, местом, где можно расслабиться и немного уйти в себя, но в доме Бобби это скорее зона повышенной опасности. Но здесь – хорошо. Кас умеет делиться пространством; он сидит тихо, не отвлекая его и не пытаясь стянуть яблочный ломтик или отрезать кусок коржа и погрызть. Дин не должен чувствовать себя как дома на кухне у Каса. Ему не должно быть так просто и естественно, словно он у себя. Конечно, нельзя было и звонить Касу вчера – в нерабочее время. И нельзя было просыпаться сегодня утром с ощущением того, что оно лучше прочих воскресных утр – из-за этого звонка. Обычно воскресные утра дарят ему пустую боль в груди и ощущение слишком большого количества свободного места на надувном матрасе у кровати, ощущение неправильности. Так не должно быть. Он не должен опираться спиной о шкафчик Каса, пока пирог стоит в духовке, и чувствовать себя как дома. Потому что это не его дом. Это дом Каса. И когда-нибудь Дин уйдёт отсюда без права вернуться. - Ты там слишком что-то задумался, - зовёт Кас, подняв взгляд от книг. Очки для чтения опасно балансируют на кончике его носа. Дин на автомате улыбается. - Такое я слышу нечасто. Кас хмурится, снимает очки, складывает их и убирает в сторону. - Ты же знаешь, что мне не нравится, когда ты так говоришь. - Прости, - Дин не понимает, какое Касу дело, но он начал принимать тот факт, что по какой-то странной причине это так. Он беспокоится за Дина, беспокоится о том, что Дин думает о себе, и это делает его отличным ото всех, с кем у Дина раньше были отношения. На кого он работал. Он хотел сказать, что Кас отличен ото всех, на кого Дин раньше работал. - Как долго? – Кас кивает на духовку. - Около часа. Кас снова кивает и указывает на небольшое свободное пространство на столе. - У тебя есть домашняя работа? Дин идёт за своей антологией и английским конспектом, борясь с разочарованием. Час – это долго, и можно переделать уйму интересных вещей, но Кас в рабочем настроении. Кроме того, ему самому надо начать новое сочинение, так что стоит сесть и сосредоточиться. Запах печёных яблок и корицы вскоре наполняет комнату, и Дин не обращает внимание на рычание в животе и старается не думать о пироге в духовке. Он хочет думать, что сегодня Кас прекратит играть в свою игру, но после вчерашней ночи сомневается. Прошлая ночь была временной передышкой, теперь нужно продолжать поддерживать марку. Но это не мешает ему отчаянно надеяться на кусок пирога. Он, впрочем, морально готовит себя к очередному безпироговому дню. Этого почти достаточно, чтобы вскочить и понестись в ближайший МакДональдс и скупить там десять штук. Он держится, но не без труда. Особенно когда звенит таймер (он так почти ничего и не сделал), и он вынимает пироги. Яблочный вкусно пах ещё в духовке, но сейчас запах стоит просто божественный. Нет ничего лучше свежеиспечённого домашнего пирога только что из печи. Дин ставит пироги остывать и возвращается к столу пробираться сквозь «Изюм на солнце». Пьесы не его любимый литературный жанр, и проблемы Вальтера его не цепляют. Ему жаль Бенеату. Он понимает, что два возможных возлюбленных представляют две её противоборствующие стороны, но не понимает, зачем ей выбирать. Почему она не может быть и такой, и такой? Почему ей не быть обеими? Он вполне уверен, что в растении, которое продолжает поливать Мама, есть какой-то скрытый смысл, и царапает для себя напоминание перечитать эти сцены после окончания пьесы. Вышла бы неплохая тема для сочинения. Или из борьбы Бенни, хотя тут может выйти слегка банально. Ещё одна проблема этой пьесы – помимо того, что она пьеса – в том, что она слегка угнетает. Он не понимает, зачем всё их чтение должно быть таким депрессивным. Жизнь отстой и без отстойной литературы. Смысл чтения в побеге. Он не хочет сбегать в мир, который ещё хуже того, в котором он живёт. Он слышит звяканье вилки и поднимает взгляд на Каса: тот сидит на прежнем месте у стола, но уже с пирогом. Дин снова смотрит в пьесу. Он перечитывает одну строку пять раз, прежде чем снова поднять взгляд. Кас усмехается, держа полную вилку пирога, будто знает, как издевается. - На вкус невероятно, - говорит Кас, и Дин думает, что оценил бы похвалу, попробуй он и сам кусочек. И вообще – он полон решимости вернуться к пьесе и не обращать внимания на Каса, но он роняет кусочек яблока, ловит его пальцами и, не сводя глаз с Дина, подносит его к губам. Дин знает, что это показатель слабости, но всё равно отводит взгляд. – Прости. Это было грубо. Хочешь выбрать, что мы посмотрим, когда я закончу? Не особенно, но ещё меньше Дин хочет сидеть и смотреть, как Кас ест свой пирог, так что он берёт свои вещи и идёт в гостиную. Просматривая программу, он колеблется на «Звёздных войнах», снова колеблется на «Как приручить дракона» и останавливается на Дискавери. Там что-то о космосе, скучное для Дина, но Касу понравится. Он усаживается на диване, скрестив ноги, устраивает книгу на лодыжках и возвращается к чтению. - Сверхновые? – спрашивает Кас, войдя пару минут спустя. – Тебе это неинтересно. Дин пожимает плечами. - Зато не отвлекает, - он приподнимает книгу, но Кас отнимает её и кладёт на пол. Потом он забирает конспект и вместо ручки суёт ему пульт, а потом садится. - Выбери что-нибудь, что тебе нравится. Что угодно. Дин не хочет, но, кажется, выбора у него нет. Он не помнит, по какому каналу были «Звёздные Войны», так что переключает на «Как приручить дракона» и устраивается на груди Каса. Он забывает, что должен злиться, когда Кас обнимает его за талию. Так бы он хотел и заснуть – щекой на груди Каса, в объятиях его сильных рук. - Я этого не видел, - перебивает Кас его мысли. - Он хороший. Милый. Главный герой бойкий. Тебе понравится. И Астрид милая. - Астрид? - Шш, - Дин устраивается удобнее. – Смотри. Всё увидишь. *** Пирог – это пытка. Вишнёвый Кас уносит на работу, но яблочный оставляет дома и каждый день ест его маленькими кусочками, сидя на шкафчике и издеваясь над Дином каждый раз, как он на кухне. К пятнице Дин почти с ума сходит. Единственное его облегчение в том, что остался только один кусочек. Он ему, конечно, не достанется, но зато это всё закончится, и ему будет уже плевать. Ну, так он себе говорит, но всё выходит не так. Потому что, когда после ужина Кас просит его разогреть последний кусок (последний кусок), голод Дина разгорается с новой силой. Он слишком уже долго не ел пирога, а Кас собирается съесть последний кусок, и Дин уже три пирога испёк и ни одного не попробовал. Он пытается удержаться от гримасы, поднося Касу тарелку с разогретым пирогом. - Кусочек сыра, мороженого, ещё чего? – спрашивает он. Кас качает головой и вгрызается в пирог. Он ест не так аккуратно, как обычно, и, наверное, Дин слишком много смотрел на едящего пирог Каса, если может различить его обычное поедание от теперешнего. Вилка подбирает не все крохи, а начинка размазывается (тратится понапрасну) по донышку. Дин знает, потому что, когда Кас доедает, он протягивает её Дину, и он видит толстый вкусный слой начинки на тарелке. Там даже остался маленький незамеченный кусочек яблока, и глаза Дина мгновенно цепляются за него. Рот наполняется слюной, и он хочет. Он хочет так сильно, что это его пугает, и он тянется за тарелкой. - Хочешь, чтобы я помыл? – сейчас повторится история с черничным пирогом. Может, на этот раз Дин даже её вылижет. Он уже настолько отчаялся. Кас отодвигает тарелку, глядя настороженно. - Хочешь? – спрашивает он, и не нужно даже уточнять вопрос. Дин ярко вспыхивает и отводит взгляд, но он снова возвращается к тарелке, к кусочку яблока, к крупинкам корицы в начинке. Да, он хочет. Настолько, что не сразу понимает, что сказал Кас. Рот полон слюны, руки подрагивают, и ему хочется попробовать дурацкую сладкую яблочную начинку, но в то же время желудок сжимается от этой мысли. Он не может. Он хочет, и это смущает, и он слегка ненавидит себя, но он хочет, он просто не уверен, что может. Он поднимает взгляд на Каса, прося о помощи. Он хочет, чтобы эти руки выпустили тарелку, ухватили его за волосы и толкнули вперёд. Он хочет, чтобы Кас впечатал его лицом в тарелку, чтобы заставил его сделать это, потому что так хотя бы он будет иметь право получить от этого удовольствие. Но Кас качает головой. - Я не буду тебя заставлять. Твой выбор. Дин жмурится, потому что это несправедливо. Он раскраснелся от этого предложения Каса, от того, что и правда хочет сделать это. Он настолько отчаялся, это точно. Прошли уже недели, и, может быть, урок в этом. Если ему долго отказывать, он сделает что угодно. Только он ещё этого не сделал. Он снова смотрит на тарелку. Яблочко медленно, но уверенно скользит вниз по тарелке. Может, если подождать достаточно долго, оно сползёт, и он его поймает. Пока не упало. Нет, если он сделает это, он сделает всё правильно. Он переносит вес, с удивлением обнаруживая, что возбудился от мысли об облизывании тарелки. Его омывает новая волна стыда. Но потом он слышит резкий вдох Каса, поднимает на него взгляд – и видит в его глазах желание, явное и неоспоримое. И это последний толчок, который ему требуется. Он накрывает ладони Каса своими, не отпуская их, удерживая их и свои вместе, и наклоняется облизать тарелку. - Чёрт, - выдыхает Кас, тихо, будто боится разрушить заклинание, и тарелка дрожит в его руках, но Дин держит их, водя языком по тарелке. Он продолжает, пока тарелка не начинает сверкать, пока к глазам не подступают слёзы, и он никогда не чувствовал себя так противоречиво. Он наслаждается яблочным вкусом на языке и чувствует к нему отвращение. Он хочет, чтобы Кас притянул его к себе на колени и чтобы Кас оттолкнул его прочь, подтвердив худшие его опасения. За первой слезой скоро следует вторая, и Дин снова садится на пятки, убирая руки и опуская взгляд в пол. Он не может смотреть на Каса. И поэтому, конечно, Кас ставит тарелку на стол и обхватывает лицо Дина ладонями, смахивая его слёзы большими пальцами. А потом он тянет Дина вверх, пока тот не оказывается у него на коленях, и они целуются, и Кас трётся о него бёдрами, и Дин невероятно возбуждается, и это так сбивает с толку, что он уже не понимает, где желание, а где стыд, как будто тело разучилось вести себя разумно, но губы Каса настойчиво прогоняют все его мысли, и остаются только чувства – только тепло ладоней Каса на его щеках и лёгкое прикосновение зубов Каса к его нижней губе. И Дин отдаётся этому. Он не хочет думать, и Кас даёт ему такую возможность. Он тонет в ощущении, позволяет ему утянуть себя вниз, потому что Касу можно доверять. Они продолжают целоваться, пока у Дина не плывёт голова, пока конечности не делаются тяжеленными и всё не заплывает туманом. Тогда Дин роняет голову Касу на плечо, уткнувшись лицом в его шею, и Кас крепко прижимает его, бормоча что-то вроде «Ты так хорошо справился», «Ты такой молодец» и «Ты прекрасен, ты знаешь это?» И Дин хочет спрятаться от этих слов, свернуться калачиком, потому что как он может быть хорошим или прекрасным? Он должен стыдиться; он не должен чувствовать тепло, радость и удовольствие. Но он чувствует. Так что он остаётся в объятиях Каса, чьи ладони оглаживают его спину, и слушает его слова, и наконец слёзы перестают течь, и он странным образом чувствует умиротворение.