Асексуал асексуалу рознь

Шерлок исчез. Не приходил, не звонил, не писал смс. Будто и не жила никогда на Бейкер-стрит заносчивая, взбалмошная, совершенно непредсказуемая цаца. Если бы не забытые на кровати шмотки и не батарея вонючих шампуней в ванной комнате, ни одного доказательства реального существования Шерлока Холмса не обнаружил бы даже сам Шерлок Холмс. Вместе со своей распрекраснейшей всевидящей лупой. И миссис Хадсон больше о нём не спрашивала. То ли недавней грубости Джона забыть не могла, то ли осведомлена была куда лучше него… Джон подозревал последнее. А его самого вдруг заела гордость: молчит загадочно миссис Хадсон о своем любимом жильце, и он, Джон, тоже будет молчать о своем любимом… о соседе своем пропавшем. И тоже не менее загадочно. Проходя мимо квартиры домовладелицы, поднимаясь по лестнице, он беспечно насвистывал, громко смеялся, и, прижимая к уху отключенный телефон, радостно сообщал пустому безмолвию: «О да, помню-помню, это было чертовски приятно». Мол, живу — не тужу, чего и вам от души желаю. Но оказавшись на своей территории, за плотно прикрытой дверью, мигом сникал, сдувался как налетевший на острое шарик, и оглядывал пустую гостиную с тоскливым недоумением — это что, в самом деле не сон? * «Ну и черт с ним, — рассуждал Джон, сидя перед телевизором и тупо провожая глазами бесконечную вереницу стекающих титров. — Наконец-то заживу спокойно, как человек. Никто не орет над ухом, в экран пальцем не тычет: а это что?, а это зачем? Кино вот посмотрел. Интересное. Кажется…» Титры закончились, на экране обманной радостью заискрилась реклама кошачьего корма, а Джон продолжал рассуждать: «Вот я живу без него три недели, и даже ещё не повесился. Господи, мало ли кто кого любит! Не обязательно же на грудь бросаться. И вообще, всю сознательную жизнь меня привлекали… какие-то женщины». Подумал, вздохнул, поднялся с кресла, оделся, спустился вниз и шагнул за порог. Вернувшись с букетиком бледно-розовых маргариток, шоколадным тортом и бутылкой Asti Martini, он поскребся на половину домовладелицы — извиниться за свой вампирский выпад и «отпраздновать» постылое одиночество. Добрая женщина приняла его как желанного гостя. Накрыла обеденный стол скатертью неземной красоты, достала из шкафа позолоченные фужеры, фарфоровые тарелки, серебряные десертные вилочки — и все с улыбками и радостным щебетанием. Нюхала маргаритки, закатывала глаза, причмокивала губами: какое изумительное шампанское, сто лет не пробовала подобной прелести! А торт, боже мой, торт! Во рту тает… Одним словом, всячески давала понять, что никакой Джон не вампир, а милый, симпатичный, очень уважаемый ею квартирант. Да что там — квартирант. Можно сказать, сын родной. Покончив с шампанским, принялись за домашнюю настоечку — видит бог, не менее вкусную. В завершение праздника, провожая слегка захмелевшего Джона, миссис Хадсон нежно провела ладонью по его коротким вихрам, игриво щелкнула по носу и назвала дуралеем. А уже в дверях деловито сказала, что Джон может не беспокоиться об аренде — уезжая в командировку, Шерлок заплатил за год вперед, причем заплатил за двоих, сказав, что по его возвращении… как это… господи, совершенно вылетело из головы… ах, да… сказав «нам с Джоном будет не до того». — Что это вы затеяли, безобразники? — хихикала и подмигивала она. Джон пожимал плечами и тоже подмигивал. Опьяненный шампанским, настоечкой и словами домовладелицы, он возбужденно метался от окна к камину, от камина к окну, время от времени зажимая ладонью рот и дурашливо прыская. А потом в ванной воспользовался-таки одним из ненавистных шампуней, и, что уж скрывать, воспользовался не по назначению… Процесс пенообразования был смерти подобен. Джон искусал себе все губы, чтоб не стонать и не рычать в полный голос, а потом, дрожа и задыхаясь, долго приходил в себя, не в силах выпустить из рук в буквальном смысле взмыленный член. Когда жаркие волны схлынули, а сердце вошло в более-менее нормальный ритм, приподнятое настроение тут же упало. Кряхтя и чертыхаясь, Джон поднялся, неловко скользя по гладкому пластику душевой кабины, и с горечью констатировал, что опустился на самое дно. Утром поступок Шерлока показался до слёз унизительными. «Что он вообразил?! Считает меня неспособным решить финансовые проблемы?! Благодетель хренов! Нашел себе престарелую содержанку! Пусть только появится — придушу». * Но Шерлок не появлялся. Командировка затягивалась, и Джон извелся до крайности. Три недели он жил как во сне: двигался, говорил, что-то делал, оставаясь при этом отстраненным и к происходящему вокруг него безучастным. В голове клубился жемчужный туман, принимающий очертания самого прекрасного в мире лица. Лицо было до жути реально и даже вполне осязаемо: под истомленными пальцами горела ни единого раза не тронутая, но отчего-то такая знакомая шелковистая кожа умопомрачительных скул. Три недели неведения и откровенного страха: всё может быть, и мало ли что говорила про командировку добрая миссис Хадсон. Могла не так понять… Не расслышать… Ведь сам Шерлок написал ему совершенно другое… Джон изнемог. Извелся. Места себе не находил. За эти полубредовые три недели он успел отдежурить шесть раз, но готов был отдежурить все шестьдесят, лишь бы заполнить унылые дни хоть чем-то имеющим смысл. На одном из дежурств и случилось то, что привело его в чувство и слегка отрезвило. Произошедшее было в практике Джона фактом невиданным, вопиющим, и, по его твердому убеждению, выходящим за все существующие рамки непрофессионализма. Он хорошо помнил, как сидел за столом, прикусив кончик карандаша и вперив болезненно тусклый взор в дальний угол рабочего кабинета (мечтал, мать твою!), как раздался негромкий стук, как приоткрылась дверь, и блёклая физиономия взглянула на него вопросительно и заискивающе. — Здравствуйте, доктор, — прошелестело негромко. — Можно? — Да-да, входите. Физиономия просочилась внутрь, оказавшись тщедушным, робким мужчиной — одним из его поломанных пациентов. — Вот, пришел, — сказал пациент. — Очень хорошо, — ответил доктор. — Раздевайтесь. И снова уткнулся глазами в угол. …Из тоскливой задумчивости его вывело деликатное покашливание и еле слышное «доктор, простите…» Увидев перед собой совершенно голое существо, прикрывающее низ тощего, впалого живота чем-то радужно-пестрым — шейным платком, не иначе, — Джон изумился: — Вы кто? Существо переступило с ноги на ногу, плотнее прижало радужную пестроту к своему маловыразительному естеству и пискнуло: — Больной. — У вас ко мне что? — У меня к вам перелом запястья. Увидев испуганно округлившиеся глаза, голый мужчина успокаивающе замахал платком. — Не волнуйтесь, пожалуйста, доктор. Все беды уже позади, и запястье совсем не болит. Ой… — Он снова стыдливо прикрылся. — Вы назначили контрольный осмотр. И вот я… — Но почему вы голый?! Мужчина дернул узкими плечиками и растеряно взглянул на платок… — Да я и сам не знаю. Вы сказали мне — раздевайтесь. — Ну? — Я снял пиджак. — Ну? — Вы снова сказали — раздевайтесь. Потом — ещё раз. И ещё. Видите ли, доктор, я человек законопослушный. Если очень уважаемый мною, великолепный специалист говорит мне «раздевайтесь», я раздеваюсь, несмотря ни на что. И спорить не стану, и даже не подумаю возражать. Правда, мне не совсем понятно, для чего это нужно… — Боже! — Джон подскочил, едва не лишившись чувств от стыда и ужаса. — Боже… Простите! Я… Кажется, я немного задумался… — Да-да, я заметил. Не переживайте, доктор, такое бывает. И хотя мне несколько холодновато — декабрь уже как-никак — я готов… — Боже, — снова запричитал Джон, подлетая к покрытому мурашками телу и суматошно вокруг него кружась. — Одевайтесь, прошу вас. Мне очень неловко. — Пустяки, доктор. Мой супруг… — Супруг? — Джон перестал кружиться. — Да, супруг, — подтвердил мужчина, натягивая трусы. И улыбнулся. — Неужели в Британии кого-то может шокировать однополый брак? — С чего вы взяли, что я шокирован? — буркнул Джон, пряча глаза. — Подумаешь, однополый брак. По мне — так хоть пятиполый. Я за новаторство и прогресс. Одевайтесь, одевайтесь. Что там с вашим запястьем? — С ним всё просто восхитительно, доктор. Благодарю. А уж как благодарен вам мой супруг… Запястье и в самом деле было восхитительным: тонким, подвижным и абсолютно здоровым. Провожая исцеленного до дверей, Джон откашлялся и задал вопрос, никакого отношения к заболеванию не имеющий: — И как вам живется… в подобном браке? Мужчина зарделся, облизал бледные ниточки губ и мечтательно улыбнулся: — Потрясающе. Мы вместе пятнадцать лет. Он у меня огромный и волосатый — настоящий Кинг-Конг. Постоянно ворчит, называет меня блохой и носит на руках. …Пациент давно откланялся, крепко пожав на прощание руку и игриво помахав злосчастным платком, а Джон сидел за столом и продолжал ужасаться. «С ума я, что ли, сошел?! Пребывая в своем любовно-страдательном лунатизме, я, не ровен час, угроблю кого-нибудь!» И тяжело, завистливо вздыхал — надо же, блоха… * Этот незапланированный стриптиз очень Джона расстроил и больно ударил по самолюбию. Хорошо ещё пациент попался не вредный, всё понимающий — в извращении и грязном домогательстве не обвинил. «Всё-таки геи милейшие люди». Но в себя надо было приходить, и срочно. Если Шерлок твердо решил его бросить, увлекшись своей загадочной личной жизнью, это не значит, что Джон должен докатиться до подобного безобразия — так и до врачебной ошибки недалеко. Достаточно того, что в зеркало на себя противно смотреть: синюшный какой-то, изношенный, а глаза — ну совершенно чумные. Такого на руках носить не захочется… Но, черт с ней, с утраченной красотой — переживет как-нибудь. А вот если он усомнится в собственной компетентности и профпригодности, то пиши пропало. На свалку тогда доктора Ватсона, на свалку — там ему самое место. Он решительно набрал номер Майкрофта Холмса — пора было расставлять все точки над i. — Джон? Рад вас слышать, — совсем не радостно пропел Майкрофт. — Надеюсь, вы в добром здравии? — Здоров. А вы? — Жив пока… Гм… Вы что-то хотели? — Я… — Джон вдруг понял, что совершенно не готов к разговору. Чего он, собственно, хотел? — М-м-м… Как дела? — Чьи дела вас конкретно интересуют, дорогой Джон? Если дела Британии, то это надолго. Если мои… — Ваши. — Мои оставляют желать лучшего. Много работы, нервы, стрессы. Всё как всегда. А вы, Джон? — Я в полном порядке. — Ну ещё бы… Они замолчали. Решительность таяла с каждой секундой. Разговор не клеился. — А королева? Как она? — вдруг деловито осведомился Джон. — Королева? — недоуменно переспросил старший Холмс. — Да вроде бы ничего… Правит. Или вы это о Шерлоке? — Почему — о Шерлоке? При чем здесь Шерлок? — обиделся Джон. Ох уж эти Холмсы — не могут без подъё… без подковырок! — Я пошутил, Джон. Моё чувство юмора весьма своеобразно. — Да уж, весьма. — Джон собрался, как перед прыжком, даже воздуха побольше глотнул, и продолжил по возможности безразличнее: — Кстати, о Шерлоке, раз уж вы о нем заговорили… Он… (где???) здоров? — Слава богу. И вас и меня переживет. Лаконичность ответов не давала фантазии никакого простора. Джон снова забуксовал. Но благородство Майкрофта Холмса возобладало над его аристократической немногословностью. — Джон, — смилостивился он, — что вы хотели узнать о моём брате? И Джон признался: — Всё. — Всё? Сложный вопрос. Всё о нем даже Всевышний не знает. Ну что ж… Как я уже сказал, он здоров, несносен не больше обычного, несколько бледен, но это от недостатка свежего воздуха — сидит дома как сыч. Аппетит, желчность и цинизм изменений тоже не претерпели. — А его… личная жизнь? — как в омут бросился Джон. В трубке изумленно зашелестело. Джон как наяву увидел взметенные брови и приоткрытые губы великого человека. С души упала груда булыжников — похоже, старший ничего о личной жизни младшенького не знал. А утаить столь значительные перемены в судьбе младшенький вряд ли бы ухитрился. — Что-что? — Ну… Он сказал мне… — Насколько мне известно, личная жизнь Шерлока — это вы, — нравоучительно, но по-прежнему с нотками удивления констатировал Майкрофт. — Я? — Джона даже качнуло от радости. — Во всяком случае, я полагал, — прозвучал ответ, а следом донеслось задумчивое бормотание: — Неужели ошибся? Хм… — Я сосед, — пролепетал Джон, по инерции продолжая блаженно покачиваться. — Да знаю я, что сосед, — раздраженно перебил Холмс. — Помолчите минутку. — И продолжил свои размышления: — А что… Это вполне допустимо… Так-так… Бог ты мой, до чего же всё очевидно… Но что же тогда получается? Ага… Проанализировав ситуацию и поняв, что консенсус в данном случае невозможен… Достигнув критической точки… Он ведь такой страстный! .. Просчитав вероятность… стопроцентную вероятность обструкции… Да, так и есть… В какой-то степени Шерлок всегда был некоторым образом утилитарен… А учитывая нереализованное либидо… Всё ясно: вы, дорогой доктор, не оправдали его надежд, и он… — Что —  он?! — завопил Джон, не в силах больше терпеть это бессмысленное, монотонное бормотание. Его уже не покачивало — его трясло так, что вибрировал пол под ногами. —  Ты, блядь, можешь по-человечески разговаривать?! — Успокойтесь. — От холодной невозмутимости у Джона сводило скулы. — Что это вы разорались? Вы всегда так отвратительно грубы? Бедный мальчик. Иметь психованного соседа… — Бедный?! — продолжал бесноваться Джон. — Это он-то бедный?! Да он меня в могилу загонит, этот ваш бедный мальчик! Уверен — вы лопочете всю эту чушь только потому, что не знаете, как от него избавиться! Сосед, видите ли, у него психованный. Да это братец ваш псих! Вы знаете, сколько у него шампуня? — Ах так? Вот, значит, какого вы мнения о моем брате? Замечательно. Я непременно ему передам. — Голос обиженно зарокотал. — Правильно Шерлок от вас ушел. Правильно! Я бы тоже ушёл. Простите, Джон, но вы непробиваемо глупы. Такое сокровище было в ваших руках! Было и сплыло! Интересно, что за личная жизнь у него появилась? Наверняка нечто изящное, прекрасно воспитанное и высокое. Высокое во всех смыслах. Не то что… И трубка злорадно запела короткими, издевательскими гудками. Поговорили… *** Шерлок появился спустя неделю после памятного разговора, несмотря на свою сумбурность и послевкусие недосказанности, так или иначе расставившего над i все злосчастные точки: в наличии у Шерлока личной жизни Джон больше не сомневался. И в том, что ждать больше нечего. Неудивительно — Шерлок потрясающе притягателен, что уж скрывать. Роскошный половозрелый мужчина, явно давший понять, что озабочен телесным томлением. Как видно, достойный наконец-то нашелся. Что ж. Джон желает дорогому человеку только добра и счастья. А разбитое сердце… Склеится как-нибудь. И вообще, что за пошлости? Разбитое… Сердце как сердце. Стучит. У него есть работа, которой он отдается теперь со всем имеющимся энтузиазмом, есть миссис Хадсон с её ласковой заботой и сладкой настоечкой, есть квартира, за которую, мать твою, заплачено на год вперёд. Всё образуется. Он не стар, полон сил, да и здоровьем бог не обидел. Вся жизнь впереди. И кто знает, как может она повернуться. Ничего, ничего. Как-нибудь. В этот вечер Джону было особенно плохо: тоскливая муть заливала каждый уголок его изболевшейся одинокой души. За окном бушевала метель — такой белой круговерти не часто увидишь. Окно залепила мокрая каша, слабо освещенная комната была холодна и мрачна: в унылой полумгле затерялся даже камин. Джон ежился в кресле, укутавшись шерстяным пледом до подбородка, но это помогало слабо — внутренний холод сочился наружу, причем сочился весьма неромантично: покрасневшим носом и шмыганием. «Не хватало ещё свалиться с простудой. Вот изверг! Все беды из-за него». Звук подъехавшего и остановившегося под окнами автомобиля пронзил Джона с макушки до пят. Его затрясло-заколотило, подхватило яростным ураганом и швырнуло к окну. Вместе с пледом. Слава богу, не вместе с креслом. В заснеженное стекло ни черта не было видно, и Джон, подвывая от нервического бессилия, метался возле окна, матерясь и путаясь в пледе. — Что потерял? — раздалось за спиной насмешливое и до боли родное. Резко обернувшись на голос, Джон едва не упал — так ослабли колени. В дверях стоял Шерлок — невозмутимый и смертельно красивый: волосы, шея, пальто… Голова пошла кругом. Явился. — Привет, Джон. — Привет. Ты за своими шампунями? Глаза недобро сверкнули. — Да. Кроме того — ты, конечно же, как всегда, не заметил, — все они для вьющихся волос, а в твоей жизни это не актуально. Надеюсь, комната моя свободна? Никто ещё не успел поселиться? — Как можно? Ты же за всё заплатил. И за всех. — А у тебя холодновато. У тебя… Джон едва не заплакал. Напряжение этих кошмарных недель готово было прорваться немужественным скулежом и хлюпаньем. Он не вернулся. Он просто пришел. Чаю, к примеру, попить и поиздеваться. — Напоишь меня чаем? Заодно и поговорим. — Поговорим? О чем это? Или у тебя снова проблемы с электробритвой? — Вроде того. Джон…