Асексуал асексуалу рознь

— Вот настоящий чай! — Шерлок блаженно прикрыл глаза, откидываясь на спинку стула. — Соскучился… — Неужели всё до такой степени плохо? — как можно безразличнее осведомился Джон. — Я о чае. На «соскучился» он решил не реагировать. Насколько это возможно. Не раз убедившись в таланте Шерлока доводить его до нервного тика. — Ужасно, — пожаловался тот. — Майк решил, что в приготовлении чая ему нет и не было равных. Понимаешь, Джон, он так решил. А мне что остается? Покорно принять всё, как есть. Зачастую это является наилучшим выходом из тупика. Когда человек не желает видеть очевидного и слышать посылаемых ему сигналов — того, например, что его «превосходный английский чай» по цвету схож с разбавленной молоком ослиной мочой. Или в какой-либо другой ситуации, более сложной и не менее безвыходной. «Началось. Сейчас примется морочить мне голову. И ведь заморочит, поганец. А потом окажется, что он в корзине для грязного белья трусы свои любимые случайно забыл. Господи! Неужели снова уйдет?!» Джон незаметно вздохнул. Как он ни ухищрялся, отвести от Шерлока взгляд не получалось. Так бы и смотрел на чистый высокий лоб, прочерченный тонкими и самыми удивительными в мире морщинами — морщинами воистину патологической гениальности, на впалые, упругие щёки, на нос… Он так давно не видел этого великолепия, так бесконечно скучал. А ведь раньше мог в любой момент. И почти не смотрел. Футбол ему был дороже. И политические сплетни в газетах. Шерлок облокотился на стол и проникновенно спросил: — Как ты, Джон? — Хорошо. — А выглядишь не очень. Бледный. С отливом. — С каким ещё отливом? — С голубоватым. И так странно смотришь… Ты никогда на меня так не смотрел. — Не выдумывай. Обыкновенно смотрю. Как всегда. — Неужели всегда? Не замечал. И сам ты какой-то необыкновенный. — Шерлок пристально вглядывался в каждую черточку — глаза так и шарили по лицу с голубоватым отливом, — а потом, удовлетворенно кивнув и уткнувшись подбородком в сжатые кулаки, прошептал с придыханием: — Хорошо… Джон настороженно подобрался: что такого он успел рассмотреть, и от чего ему вдруг захорошело? Не поддаваться! Срочно выпутываться из невесомых сетей, пока не затянуло, пока не затрепыхался в них задыхающейся рыбешкой. Он прекрасно знал, чем это «хорошо» может закончиться: один вволю насладится очередным раундом своей непонятной игры, другой будет глупо хлопать глазами, в который раз чувствуя себя наивным, доверчивым дурачком. Он резво вскочил и засуетился: налить в чайник свежей воды, подогреть — делом занять и мозги, и руки. — А ты? Как ты поживаешь? За спиной раздался тяжелый вздох. — Проблемы. — Ты уже говорил. С электробритвой. — Джон, — Шерлок раздраженно забарабанил пальцами по столу, — что за странные фетиши: бритва Кроули и мой шампунь? Удивительная зацикленность на пустяках. У меня проблемы с тобой. — Со мной? Душа предательски дрогнула и ушла в пятки — что он имеет в виду? К чему на этот раз мне готовиться, к какому его заскоку? Затылок сковало страхом, и страх этот разливался бешеным жаром, метался внутри язычками душного пламени. Сейчас снова начнет темнить, с толку сбивать, и я снова попадусь на крючок. Ну уж нет! Жар и пламень внезапно сменились холодной злостью — а вот не дождешься! Только не в этот раз! Джон горделиво вскинул голову — давай, давай, веселись, расставляй свои издевательские силки, ставь свои мерзкие эксперименты. Думаешь, влюбленный человек не сможет за себя постоять?! — Проблемы бывают с собачкой, которую некому выводить, и за это она писает на ковёр. — Ты не собачка. — Слава Богу. — Хотя… — Шерлок задумчиво почесал бровь. — Послушай, Джон, а это совсем неплохо. Если бы… — Неплохо, если бы я был собачкой? — Джон окинул Шерлока насмешливым взглядом. — Но тебе не очень-то повезло. И раз уж я не собачка, со мной проблем быть не может. И, знаешь что, прекращай свои дурацкие намеки и провокации — ты выглядишь до смешного глупо. Шерлок опешил: — Я? И обиженно переспросил: — Я? — Ты, ты. «Соскучился… голубоватый отлив… фетиш…» Настоящий идиотизм. — Джон, ты что? Я же от всей души. В теплых недрах его пиджака, как раз поближе к душе, коротко завибрировало, а потом зазвенело-затренькало: во внутреннем кармане ожил сотовый — кто-то явно соскучился. Звонили Шерлоку часто: бывало, звонили за полночь, бывало — чуть рассветёт; Джон давно уже привык, и внимания не обращал. Но в этот раз знакомый звук входящего вызова пронзил сердце непонятной, щемящей тревогой: кто это там? Как же не вовремя! Только-только он принял боевую стойку и почти отразил удар, а теперь вот на ослабевших ногах кое-как дошаркал до стула. Шерлок кинул в его сторону взгляд, который Джон мгновенно классифицировал как смущенный и виноватый, нажал кнопку вызова (нетерпеливо и весьма заинтересовано), качнул головой — мол, извини, Джон (не до тебя), и ответил (сладкозвучно запел): — Привет. Я… У меня… небольшое дело… И как только ты догадался? Скорее всего… Что за претензии? Тебе принадлежало столько моих вечеров и ночей. Отдохни. Почитай. Посмотри телевизор. Что? Даже если и так? Я не обязан отчитываться… Мы вместе чуть больше месяца, а ты уже жить без меня не можешь. Что? Приеду-приеду… Не знаю. Развлекись один — у тебя это хорошо получается… Да, мне приятна твоя забота… Очень. Ну-ну, не ворчи… И я тебя… До встречи. Пока. Каждое слово терзало, кидало в темную пропасть безысходности и отчаяния. Она. Точно, она — личная жизнь… Звонит и требует срочного возвращения — не может одна развлекаться, Шерлока ей подавай. И как же от этого больно! Трепыхаться мне в этих чертовых путах до скончания дней. Одному. Джон закрыл руками лицо — всё, не могу больше. Он понимал, насколько красноречив этот жест, понимал, что природу его Шерлок вмиг разгадает, но ему было наплевать — уж лучше так, чем сидеть и смотреть глазами побитой собаки. Той самой, что написала на ковер. Стул с грохотом опрокинулся — это Шерлок стремглав ринулся выяснять отношения. — Джон, Джон… Что случилось? — Он настойчиво и довольно болезненно отдирал припаянные к лицу ладони. Обхватив руками, тряс и без того потрясенную несчастную голову. Одним словом, очень сильно разнервничался. — Что с тобой? Тебе плохо? Что-то болит?! — Отпусти, — пробубнил Джон сквозь крепко сжатые пальцы. — Ты мне голову сейчас оторвешь. И в холодильник поставишь. Забирай свои трусы и уматывай. И шампунь не забудь. Надеюсь, у твоей личной жизни волосы такие же вьющиеся, как и у… у… Катись отсюда! — Куда мне катиться?! — возмутился Шерлок. — Вообще-то я здесь живу. И собираюсь жить дальше. И Джона посетило страшное озарение… Господи, какой же он недоумок! Не за него заплатил Шерлок на год вперёд — за личную жизнь свою заплатил. Чтоб миловаться здесь в бликах камина на какой-нибудь леопардовой шкуре. А он, Джон Хэмиш Ватсон, как и положено побитой собаке, подожмет свой маленький… гм… ну… скажем так… не очень маленький хвостик, и потащится в какую-нибудь облезлую конуру. Джон убрал ладони с лица и посмотрел в часто моргающие глаза: чистые-чистые, светлые-светлые. — Вот оно что… Когда мне освобождать жилплощадь? Шерлок заморгал ещё чаще. — Какую жилплощадь? — Сам знаешь — какую. Выселяться мне нахер когда? Прямо сейчас? — На тебя так погодный катаклизм повлиял? Что за чушь ты несёшь?! — Никакая это не чушь. — Джон поднялся со стула. — Я собираюсь недолго, по-солдатски — не успеешь вспотеть. — И горько усмехнулся, указывая пальцем на вновь затрезвонивший телефон. — Какая, однако, нетерпеливая личная жизнь. Вся в тебя. Надеюсь, ты не оставил её у дверей? Заметет снегом, не откопаешь. Шерлок перестал моргать и недоуменно уставился на мерцающий синей подсветкой экран. — Да это Майк мне названивает. Погода плохая, и он сильно обеспокоен. — Майк? — Теперь пришла очередь Джона моргать. — Какой Майк? — Мне это нравится! Майкрофт Холмс, мой старший брат. Зануда Майки. А ты что подумал? Какая-то личная жизнь… И Майк всю неделю меня изводит: задает странные вопросы, и тоже о личной жизни. На «возможные сексуальные перверсии*» намекает. Чуть с ума меня этими перверсиями не свёл. Вы сговорились? — Шерлок с досадой взглянул на неумолкающий аппарат. — Черт, он же ни за что не отвяжется. Подожди… Какого дьявола, Майк?! Что? Что?! Ты в своем уме? Почему я должен его опасаться? Неадекватный? Психованный? Кто — Джон?! Сам ты психованный! Что вообще происходит? — Он сдвинул брови и ткнул в Джона бормочущей трубкой. — Когда вы успели поссориться? Джон снова опустился на стул: на этот раз он ослаб от радости, и снова закрылся руками — улыбка так и просилась растечься по губам счастливой волной. — Отстань, Майки! — рявкнул между тем Шерлок, и со стуком швырнув телефон на столешницу, вновь принялся за допрос: — Когда он успел тебя довести? О чем идет речь? И что за личная жизнь, черт возьми?! — Твоя личная жизнь, — тихо ответил Джон, понимая вдруг, что устал смертельно. Что, несмотря на сумасшедшую радость, чувствует себя изношенным и больным. А выглядит, наверное, ещё хуже. Учитывая голубоватый отлив. — Да откуда она у меня взялась?! Безумие какое-то. — Сам сказал. — Кто? — Ты. — Кому?! Когда?! — Мне. Три недели тому назад. Сообщил в письменном виде. Джон внимательно посмотрел в растерянное лицо. — Забыл? — О, черт… Конечно, забыл. — По щекам пробежался слабый розовый блик. — Джон… Я… Честное слово — соврал. — Соврал? Но зачем? — Откуда я знаю. Обиделся, разозлился… Между прочим, ты тоже хорош. Помнишь свои слова? — Какие? — Ты сказал, что я тебе надоел. Это правда? Правда, Джон? Он выглядел по-настоящему несчастным, и, черт возьми, тоже с отливом. Неужели переживал? И помучить бы его, негодяя, да что-то не хочется. А вот обнять — очень хочется. Без всяких фейерверков и прочих эмоционально-пиротехнических эксплозий: просто прижать к себе и пожалеть дурака. «Я тоже соврал тебе, Шерлок. И вообще, мы оба с тобой заврались. Пора бы уже кончать». — Нет, конечно. Разве можешь ты надоесть? Шерлок шмыгнул за спину, наклонился пониже к затылку (решив, как видно, что так будет надежнее, так до Джона быстрее дойдёт) и расстроенно буркнул: — Могу, Джон. Знаешь, как я сам себе надоел? Джон блаженно закрыл глаза — господи, до чего хорошо. Разве бывает так хорошо? Гора с плеч. И тут же их распахнул. Минуточку, а где его чемодан?! — Шерлок… — Джон, ну его к черту. — Кого? — Чемодан. Обнять тебя разрешишь? И выдернул Джона из-за стола, не удосужившись дождаться ответа. Джон ни эй, ни би сказать не успел… …То, что вытворял сейчас Шерлок, мало напоминало объятия. Пораженный, не подготовленный к столь бурному натиску Джон даже пошевелиться не мог — только вздрагивал и обмирал. «Что он делает? Что он делает? Что он делает? А я? Я-то почему ни черта не делаю?» Ошалел Шерлок совершенно. Дрожал, как лист на ветру, бестолково тыкался в Джона губами: в грудь, в плечо, в шею… Затем почему-то буквально прилип ко лбу: целовал, терся носом, жарко и влажно дышал. — Господи, господи, Джон… Так соскучился… Так давно… Так давно… Думал — взорвусь… Джона трясло не меньше. Во-первых, он совершенно не ожидал ничего подобного, во-вторых, к взрыву готов был похлеще Шерлока… Ему до страсти хотелось, чтобы Шерлок наконец вспомнил, что у него есть не только лоб, и потому вжимался в него каждой осатаневшей от возбуждения клеткой. И Шерлок вспомнил. Он слегка отстранился, тихо вскрикнул, отыскал ладонь Джона — дежавю было жарким и безумно приятным, — и потянул её к своему паху. Там… Там было так всего много, что Джон изумленно охнул и вцепился в выпирающую часть тела всей пятернёй — только попробуйте отцепить, умрёте на месте. Как всегда, брюки на Шерлоке были не по погоде тонки и легки, рука с географической точностью определяла очертания и рельеф предлагаемого объекта. Бедный Джон был еле жив. Да и жив ли. — Джоон, Джоон… — стонал Шерлок, непрерывно толкаясь в руку, оккупировавшую ширинку. — О, Джоон… А потом дернулся с такой силой, что задыхающийся, потерявший голову Джон с трудом устоял на ногах, и снова от него отстранился. — Шерлок… Что… Перед глазами всё мелькало, кружилось и вспыхивало: сияющий бирюзовый взор, алые пятна на восхитительных скулах, рот — сладкий, манящий, распахнутый ворот рубашки, рот… рот… рот… «Хочу этот рот до смерти». Но, оказывается, Шерлок дернулся не случайно. И не просто так отстранился. Пока Джон приближался к пику обморочного восторга — решался попробовать вкус вожделенного рта, — Шерлок уже приблизился к пику. Он резко отбросил мучительно ласкающую ладонь и душераздирающе простонал: — Бооже… «Я что-то ему раздавил!» — ужаснулся Джон. — Что?! Что?! Тебе неприятно?! Ответом было новое «бооже», а потом внизу началась довольно активная неопределенного рода возня. Шерлок жарко дышал, уткнувшись взмокшим, горячим лбом в такой же взмокший, горячий лоб Джона Ватсона, вскрикивал и стонал. А потом низко, сдавленно забормотал: — Мне не стыдно… Мне не стыдно… Мне не стыдно… Джон ничего не понимал. — Да какого дьявола тебе должно быть стыдно, чертов ты идиот?! — прохрипел он. И осекся. Шерлок наконец перестал копаться, и… о, боже… боже… боже… вынув из брюк великолепный, негнущийся член, вложил его в полную недоумения и растерянности ладонь лучшего друга, тем самым едва его не убив. В голове радужно взорвалось (нет, без фейерверков нынче не обойтись!), в паху закипело с удвоенной силой. «Будь что будет», — подумал Джон. И рухнул перед Шерлоком на колени… * — Ты мне сделал минет. — Да. — Потрясающий, между прочим. — Откуда ты знаешь, что он потрясающий? Тебе кто-то делал не потрясающий? — Никто и ничего мне не делал. Но если я потрясен, значит, минет потрясающий. — Логично. — Джон, ты понимаешь? — Что? — Понимаешь, что сейчас было? — Приблизительно. — Ты взял у меня в рот. — Какой ужас. — Ты черная дыра, Джон Хэмиш Ватсон. Чертова черная дыра. И я в тебя залетел. — Залетел? Час от часу не легче. Джон чутко прислушивался к душе и телу: что там? какие реакции? Слава Богу, самые положительные. Хорошо. Безумно хорошо. Неправдоподобно. Сладко. Ох, как сладко… И совесть не мучает. Ни капельки. И стыд не терзает. И от камина, возле которого они лежат, плотно прижавшись бедрами, льется умиротворяющее тепло. Он блаженно зажмурился. — Совсем как на шкуре. Судя по всему, Шерлоку было ничуть не хуже (ещё бы, так охренительно кончить!)  — он придвинулся ближе и опалил плечо утомленно-расслабленным шепотом: — На какой шкуре? — Всё равно на какой. — М-м-м… Да-да… Джон повернулся к нему и обнял, притягивая к себе и поглаживая тончайший хлопок рубашки. — Почему это происходит, Шерлок? С нами? — Я не знаю. — Ты всё знаешь. — Думаешь? Ну… В таком случае… Наверное… Эм-м… Наверное, потому… потому что мы… друзья. Да? — Идиот. Похоже, Шерлоку понравилось быть идиотом: он улыбнулся и прижался теснее. — Джон… Ты невероятен. — Да ладно тебе. Это ты невероятен. «Лежишь с оголенным задом и трешься членом о мою переполненную ширинку… И будь я проклят, если сейчас ты не полезешь её расстегивать. И трижды проклят, если не буду любить тебя до конца своих чертовых дней». — Что теперь будет, Шерлок? — Он нежно провел пальцами по закудрявившемуся виску. Вывернувшись из объятий, Шерлок откинулся на спину и недоуменно фыркнул — что за глупый вопрос? — Господи, Джоон, — протянул он лениво. — Трахаться будем, что же ещё. Обида обожгла так сильно, что затрещала кожа. Перехватило дыхание. А потом тело застыло и потеряло к происходящему интерес — по живому резанула показавшаяся столь очевидной насмешка. — Трахаться? — холодно переспросил он: голос тоже заледенел. — Естественно. Джон поднялся с нагретого ложа страсти (линолеум, ковер, свитер, никакой леопардовой шкуры: сплошной обман), и внимательным взглядом окинул распростертое перед ним красивое тело со спущенными штанами. Только что он желал это тело до дрожи в каждом суставе, в каждом мышечном волокне, только что упивался его восхитительным вкусом. А теперь вот стоял, смотрел и ничего не хотел. — С чего ты взял, что я с тобой трахаться собираюсь? — Его удивление выглядело на редкость правдоподобным. — Даже в мыслях не было. Я же ещё не сошел с ума. И надень штаны — простатит заработаешь. Спокойной ночи. — Не понял… *Патологическое половое влечение и способы его удовлетворения.