Асексуал асексуалу рознь

Джон с удовольствием искупался, побрился (никаких электробритв: старый добрый Gillette — для настоящих, мать твою, мужиков), почистил тщательно зубы, освежился скромным Burberry Sport (не то что какой-то там вонючий… лабораториус, от которого одна эрекция, и никакого толку), причесался, надел пижаму и со спокойной душой улегся в постель. В полной уверенности, что разлюбил Шерлока. Да-да, вот так просто: взял и разлюбил. По-видимому, с любовью может случиться какое угодно дерьмо, и если сметающая всё на своем пути волна накатывает мгновенно — ах, и очередной наивный кретин уже тонет, бестолково и тщетно барахтаясь в бурлящем водовороте, — то так же быстро эта волна может и откатить. И нахер её — пусть катится к другим берегам, где долбанные придурки тупо млеют, уверенные, что наконец-то им привалило настоящее счастье. Нет-нет, Джон сейчас не был зол. Вот ещё. Было бы из-за чего! Он просто анализировал — холодно, здраво и беспристрастно. Почти как Шерлок Холмс. К слову сказать, Джон с удивлением обнаружил, что ничего не смыслит в любви. Если в области телесных радостей и наслаждений он был настоящим экспертом (вот и минет, как выяснилось, делает превосходно), то сфера чувств была для него закрыта наглухо. Кто её знает, эту любовь: откуда пришла, куда ушла… Маршруты и расписание Джону неведомы, да и знать их не обязательно — не скорый поезд, в конце концов. Чёрт с ней, ушла и ушла. А дышится-то без неё, боже мой! Вольно, свободно. Грудь — колесом, в голове — блаженная пустота. Да и внутри ничего не пылает: все органы ведут себя как положено, безо всяких, мать их, перверсий. К дьяволу любовные аномалии! Пылающий член — это понятно, он у Джона и без любви пылал, и, дай бог, запылает ещё не раз. Но вот пылающая селезёнка — это смешно, а в период обострения чувств у Джона пылала даже она. Ему это надо?! Только об этом всю жизнь и мечтал Джон Хэмиш Ватсон, ага! Всё, всё, вычеркнуто и забыто. Член, член и ещё раз — член. И никаких пылающих селезёнок. После члена и селезёнки думы сами собой перекинулись на соседа (да, так и есть: всего лишь соседа, и ничего кроме), но уже без былого надрыва — лишь легкая ирония с едва ощутимой примесью горечи. Можно сказать, без-раз-лич-но. Интересно, где он? Перебрался к себе (у него даже чемодана нет…, а где всё-таки его чемодан?.. врал, сволочь, — не собирался он домой возвращаться), или продолжает лежать на полу, вычисляя траекторию полета Джоновой мысли? Надеюсь, штаны свои чертовы натянул. Но даже если и не натянул? Пусть коченеет, пусть мурашками покрывается — Джону это не интересно. Спать, спать, спать… А утром начнется новая жизнь — без любви. Но, как видно, траекторию Джоновой мысли Шерлок вычислил достаточно быстро. Не успел тот устроиться поудобнее, как дверь распахнулась, и на пороге возник пышущий яростью силуэт. И прошипел: — Спишь?  — Собираюсь. — А я? — И ты ложись. Комната твоя в полном порядке. — Откуда ты знаешь? — силуэт приблизился, превратившись в растрепанного, злющего Шерлока. Джон слегка опешил. Что на это ответить? И правда — откуда он может знать? — Не трудись, — ухмыльнулся Шерлок. — Ничего нового — примитивная страсть сунуть… — пауза многозначительно затянулась, — …свой любопытный нос в чужие дела. На тебя это очень похоже. — На меня это совсем не похоже. — Короткое замешательство вытеснил праведный гнев — клокотал, нарастал лавиной: когда, наконец, этот заносчивый паразит оставит его в покое?! — Я никогда не сую нос в чужие дела. — Что, в таком случае, ты забыл в моей комнате? — Шерлок скрестил на груди руки, уставившись с презрительным снисхождением: давай, давай, ворочай мозгами. Всё равно ничего не наворочаешь. — Я… Какого черта? Я… проверял термостат. Даже в полумраке спальни было заметно, как округлились глумливо искрящиеся глаза. И скрещенные а-ля Наполеон Бонапарт руки вмиг расцепились, упав вдоль тела растерянными плетьми. — К-как? Какой термостат? — Обыкновенный, — торжествующе улыбнулся Джон, безмерно гордясь неожиданно обострившейся изворотливостью. — Приборчик такой. Благодаря ему ты ещё ни разу не околел осенью и зимой. Но тебе этого не понять, — торопливо добавил он, чтобы окончательно сбить Шерлока с толку и увести в бытовые дебри. — Не думаю, что ты когда-либо задумывался о столь низменных и скучных вещах, как обогрев нашей квартиры и твоей гениальной задницы. — Значит — термостат… — задумчиво проговорил Шерлок. — Что ж, это похоже на правду. Вряд ли ты приходил на свидание с забытой мною пижамой. — Хо-хо-хо… — Джон рассмеялся так ненатурально, что самому стало стыдно. — Не слишком ли ты преувеличиваешь ценность своего брендового барахла? И вообще, какого дьявола ты притащился? У меня завтра дежурство, дай отдохнуть. — Я уйду, но сначала… — Шерлок вздохнул и тихо спросил: — Как ты мог, Джон? Как ты мог?! — Что? Что такого я сделал? — В сердце лопнул крошечный тонкостенный пузырь, и что-то тревожно-горячее разлилось и заполнило грудь. — Ты ласкал меня ртом. — Че-го? Что я делал? Господи Иисусе. — Джон резко отбросил одеяло и присел на краю постели. — Ласкал?! Ты сейчас произнес именно это?! — Не паясничай! Не думаю, что, наглотавшись моей спермы, ты внезапно оглох. — А вот это на тебя больше похоже. — Что ты имеешь в виду? Джон спокойно пожал плечами (хотя, видит бог, спокойствие давалось ему с огромным трудом). — Сунуть за щеку, отсосать, оттянуть — это я понимаю, это как раз о тебе. Но ласкать ртом… Боже. — Ты намекаешь, что я циничен и груб? — Ну, скажем так: ты не особенно вежлив. Шерлок, может быть, на этом закончим? — Нет, — прозвучал безапелляционный ответ. — Уже ночь, если ты ещё не заметил. — Властное «нет» страшно бесило. — Уходи. — Не уйду. — Мать твою, что ты хочешь?! — Джон еле сдержался, чтобы не вскочить с кровати и не вытолкать нахала взашей. — Что тебе от меня надо?! — То самое. — Шерлок шагнул и кинул красноречивый взгляд… прямо туда. — Я обязан… — Ни за что! — Джон быстро прикрылся подушкой — И если ты сделаешь ещё один шаг, я тебя покалечу. — Ты — меня?! — Да. Я — тебя. И даже не сомневайся. Угроза была ощутимо реальной, и Шерлок понял, что рисковать здоровьем не стоит. — Хорошо. Раз ты так сильно устал… Я уйду. Но запомни: от своего я не отступлюсь. — Убирайся! — заорал Джон во весь голос. — И тоже запомни: никогда и ничего у нас с тобой больше не будет! Никогда и ничего! — Посмотрим! Дверь спальни захлопнулась так темпераментно, что мирно дремавший дом испуганно вздрогнул всем своим каменным телом. — Блять! Джон в бешенстве зашвырнул в угол подушку — он не подушку, он Шерлока сейчас зашвырнул. Выскочка! Надменный ублюдок! Гусак! Сукин сын! Это же надо — какой апломб! Это же надо. Поверить не могу, что живу с таким. Да пошел он. Посидел пять минут, подумал, встал с постели, поднял подушку, бережно отряхнул и прижал к груди. * Джон выспался всласть — давно он не спал так долго. Когда запорошенные снами ресницы дрогнули, за окном уже давно рассвело. Снег продолжал свою вакханалию, но уже не бросался на окна мокрыми клочьями, а целомудренно сыпался и кружился. Не в силах расстаться с нагретой постельной норкой, Джон повалялся-понежился ещё немного, а затем одним решительным движением покинул кровать. Желудок тоже проснулся и требовательно заворчал. Джон радостно улыбался — как славно вновь вернуться в привычный мир: скромная, уютная комната, отдохнувшее тело, аппетит. И никакой болезненной слабости. В конце концов, ему ли не знать, что все хвори и недомогания излечимы, а если они не поддаются лечению, то… Но лично он никуда пока не собирался — помахав ручкой любви, он только жить начинал. А если Шерлок хотя бы рот свой раскроет, если начнет аллегориями доставать, Джон найдет для него веские аргументы заткнуться. Во всяком случае, вчера это у него получилось отлично. Но Шерлок не доставал. Буркнув «привет», он сказал, что Джон спит как медведь, что он два раза уже с голоду умер, и умер бы в третий, если бы не добрая миссис Хадсон, которая принесла какую-то диковинную запеканку, удивительно вкусную, но Шерлок не эгоист — оставил Джону кусочек. — Спасибо, — сказал Джон с улыбкой. — Ты сегодня исключительно добр. Запеканка как раз кстати — я тоже готов умереть. «Кусочек» был величиной с большую половину блюда, и Джон принялся уничтожать её со скоростью света — перемешанный с изюмом и творогом рис так и таял во рту. В знакомой до самой маленькой трещинки кухне вчерашнее половое безумие казалось фантастикой, визуализацией одного из особенно красочных фейерверков. Джон старался об этом не думать. А особенно старался не думать о том, что настойчиво лезло в голову (совершенно непонятно, с какой стати и почему именно в этот момент, ведь никакой любви уже не осталось): как горячо скользила по его языку головка — крупная, твердая, гладкая, — как вкусно выстрелила она в нёбо сладко-солеными струйками. И как сжималось при этом сердце. Он набросился на запеканку, заглушив предательские вкусовые воспоминания громадным куском — еле-еле во рту поместился. — Подавишься, — проворчал Шерлок. — Ты же сказал, что сегодня дежуришь. Джон качнул головой, жадно хлебнул из кружки и, неинтеллигентно икнув, ответил: — В четыре. — А-а… Ночное? — Угу. По лестнице затопотали легкие шажки — это миссис Хадсон спешила узнать, по вкусу ли пришлась её запеканка. Увидев опустевшее блюдо, задавать вопросов не стала — лишь губы её дрогнули довольно и горделиво. — Похоже, у вас всё в полном порядке. Шерлок, когда ты уберёшь из прихожей свой чемодан? Вот видишь, Джон, относительно командировки я была абсолютно права. Но, хвала Небесам, вы снова вместе. Оба коротко переглянулись. Она забрала блюдо и упорхнула в свою простую, понятную жизнь не обремененной страстями леди — пусть не очень юной, но достаточно бодрой для того, чтобы порадовать дорогих её сердцу людей рисовой запеканкой, и достаточно умудренной жизненным опытом, чтобы знать о внезапных командировках всё. Ну, или почти всё. А если и не знать, то догадываться. Шерлок заинтересованно уткнулся в газету. Джон снова улыбнулся. Потом Шерлок поднялся из-за стола. — Ты сыт? — спросил его Джон. — Вполне, — ответил Шерлок и, не произнеся больше ни слова, вышел из кухни. Джон с удовольствием принялся за уборку: перемыл чашки, тарелки, ножи и вилки; тщательно протер обеденную половину стола и даже смахнул несколько пылинок с одиноко чернеющего микроскопа; привел в порядок довольно запущенную кофеварку; до блеска отмыл плиту; прошелся микрофиброй по дверцам и полкам шкафов, удаляя подтеки и пятна. Кухня благодарно посверкивала. Джон вовсю улыбался. Шерлок притащил из прихожей и разобрал чемодан, аккуратно складывая и вешая на плечики каждую вещь. Джон немного повозился в гостиной: почистил камин, посматривая на него смущенно и виновато; перестелил на своем кресле скомканный плед, заботливо взбил подушку; расправил неопрятно сдвинутые, перекрученные шторы, в которых путался вчера, высматривая в окно загулявшего Шерлока. Смешно. Шерлок оделся и ушел, пожелав плодотворнейшего дежурства. Джон поблагодарил и сказал, что обещает отдежурить по высшему классу. Уход Шерлока его ничуть не расстроил. Он отдохнул, перекусил и отправился на работу, надев теплую куртку и надвинув капюшон на самые брови — снег хоть и заметно поредел, но падал весьма интенсивно. Зима… Наступила зима. * В клинике Джон и в самом деле показал высший класс: движения его были отточенными, распоряжения и действия профессионально грамотными (ни одного раздетого догола пациента), работоспособность просто феноменальной. Он без устали носился по этажам, и чувствовал себя при этом великолепно (мелькнула, правда, одна противная мыслишка об энергетической ценности спермы, но он тут же на неё цыкнул, и мыслишка растворилась в общем потоке мыслей правильных и своевременных). Пил в ординаторской кофе, ел сэндвичи с сыром, не побрезговал холодным бифштексом, предложенным указкой Джулией, чем вызвал у неё радостную, благодарную улыбку. Улыбнулся сам. Искренне, от души. И снова окунался в работу, едва не потирая руки от нетерпения. Было легко и спокойно. Надо же, думал он, каким счастливым может сделать человека отсутствие в его жизни любви. * Поспать Джону так и не удалось, но это было не страшно. Дома его ждали душ, чай и постель. Его хватило даже на последний рывок: забежать в супермаркет и кое-что подкупить. От Шерлока вряд ли дождешься. Да и дома ли он… Шерлок был дома. В квартире пахло кофе, поджаренным хлебом и чем-то ещё, неуловимо приятным. Запах был странным, синтетическим и не вписывался в привычные запахи их квартиры. «Хм… Что-то с чем-то смешал? Обычно результатом этого бывает либо невыносимая вонь, либо дым столбом». Джон осторожно вошел в гостиную и обомлел. На полу раскинулось нечто пушистое и кипенно-белое. Довольно широкое и длинное, оно заняло почти всё пространство возле камина. «Матерь Божия. Не верю глазам». Шерлок возлежал на диване, примостив на живот раскрытый компьютер и невозмутимо щелкая клавишами, словно к произошедшим переменам в их интерьере никакого отношения не имел. — О, это ты? А я не заметил, — сказал он, поворачивая голову в сторону Джона. — Привет. Как отдежурил? — Хорошо. Это что ещё за… песец? — Где? — Вот. — Ах это… В каком смысле — песец? Губы Шерлока обиженно дрогнули — он редко для кого-нибудь так старался. Бегал по магазинам. Искал, своей невыносимой придирчивостью доведя до нервного оскала не одного продавца. Наконец отыскал, и очень обрадовался находке: в этот славный белоснежный половичок он влюбился с первого взгляда. Но обиду Шерлок мужественно погасил. О вкусах спорить нет смысла, и то, что сам он находил привлекательным и симпатичным, Джону вполне могло показаться образцом пошлости и безвкусицы. — Это коврик из декоративного меха, — сказал он, поднимаясь с дивана и с видом рекламного агента указывая на своё приобретение. — Тебе не нравится? Смотри, как красиво переливается он в бликах огня. А какой он мягкий и теплый. Чем не шкура, Джон? Приляг, отдохни. Увидишь — вставать не захочется. И Джон улыбнулся в который раз. Вот ведь чудо природы… «А что, и прилягу», — подумал он. И прилег. Вытянул ноги, закинул за голову руки, закрыл глаза… Шкура, хоть и была обыкновенным искусственным ковриком и на леопарда никак не тянула, приятно согревала натруженное, утомленное тело, забавно щекотало затылок и шею и пахла чем-то головокружительно незнакомым, таинственным. Шерлок примостился неподалеку, и его тепло даже на расстоянии обволакивало и расслабляло. Как хорошо. Как потрясающе, немыслимо хорошо. Так бы и лежал, слушая тишину и уют. А потом Шерлок придвинулся ближе… А потом наклонился… А потом несмело поцеловал… И Джон ответил с такой дикой, с такой ненасытной страстью, что сам собой восхитился. «Если бы меня так целовали, — думал он, со стоном вгрызаясь в покорные, до дрожи родные губы, — я бы сошел с ума. Надолго же меня хватило. Это всё шкура — она, она во всём виновата. Но я его не люблю… Очень, очень сильно не люблю… И ничего не будет… Никогда… Даже если умру… Хрен ему… Нацелуюсь сейчас досыта и… Что он делает? Что. Он. Делает?! О боже… боже… Боже! О господи!» — Шерлок! Нет!