Вальс на перекрёстке миров

POV

Голова тяжёлая, будто после попойки и этот нарастающий звон в ушах сводит с ума. Ворочаюсь, отпинывая в сторону скрутившееся в ком одеяло. Ткань майки неприятно липнет к телу, раздражает и действует на нервы. Отсыпаю порцию брани и натягиваю на голову прохладную подушку. На какой-то миг отпускает, а потом снова становится жарко. Взбрыкиваю всем телом, резко сажусь на кровати, раздражённо тру щёки сквозь недовольное сонное сопение, пока кожа на лице не начинает гореть от усердия. Упираясь руками в матрас, откидываю голову назад в тщетной попытке проморгаться: перед глазами рябит и всё плавает, как в молоке. Мозг едва ворочает извилинами. Тяжело. Вся кожа до противного липкая, в душ охота, да ленно вставать, поэтому так и сижу.       Перед глазами всё ещё мутно, хотя на зрение никогда не жаловался. Будто старый диафильм, что-то рябит на периферии, но я не всматриваюсь, не вдумываюсь и списываю на остатки сна, мелькающие в подсознании. Наконец, сделав над собой усилие, медленно встаю. Штормит и покачивает, голова тут же взрывается яркими образами, да так резко, что не удерживаю равновесия и заваливаюсь назад. Плохи дела. Что-то тревожно скребёт в груди, а в голове настоящая ядерная война — хоть волком вой. Больно. Закрываю глаза, с силой смыкая веки, тру виски, не помогает — всё бестолку. Рычу (выходит зло и отчаянно), снова хватаюсь за подушку, успевшую пропитаться спасительной прохладой, утыкаюсь в неё носом и мотаю головой. Галлюцинации не отступают. Всё чаще перед взором маячит пожарище, мелькают лица, порой странные и непривычные, а потом и вовсе всё смешивается, будто в блендере. Боль усиливается до немыслимых пределов. Прикусываю край наволочки и судорожно морщусь. Никогда ещё со мной такого сильного похмелья не случалось. Ударяю кулаком в матрас, раз, другой, на какие-то доли секунды отвлекает.       — Эй-ей, тише, что с тобой? — меня поворачивают на спину, прохладной ладонью касаются лба. Я замираю, едва дыша, и цепляюсь за чужую руку, когда ту пытаются отстранить. Становится легче. Чудовищная карусель перед глазами прекращается, и я разжимаю веки. Странный мужчина напротив — седовласый, темнокожий и глаза, что альпийские астры, сиреневые, пронзительные, — смотрит обеспокоенно, хмурит брови.       — Будь другом, принеси пару таблеток аспирина и воды, — страдальческим голосом прошу я, но не спешу отпускать чужое запястье. Мужик хмурится пуще прежнего и просьбу исполнять не спешит.       — Брат, не будь садистом, похмелье замучило, — отстраняюсь от чужой ладони, когда та нагревается и сворачиваюсь в клубок на матрасе. Снова подступают галлюцинации, медленно, будто кот к мыши. Тело начинает бить озноб, а в голове наоборот, словно адские врата разверзлись. Реальность для меня снова меркнет.

***

Прихожу в себя от осознания, что глотаю какую-то горько-солёную жижу, отдающую жгучим перцем. Случайно давлюсь, сделав рваный вдох, и захожусь в кашле, ощущая, как чужая ладонь успокаивающе гладит по спине.       — Пей, не торопись, — слышу над ухом низкий голос и губ вновь касается чуть шероховатый край посудины. Допив настой, откидываюсь обратно на подушки, так и не открыв глаз.       — Пусть проспится, как придёт в себя, так и поговорим, пока что-либо решать рано, — голос становится всё дальше, а слова неразборчивей. Пищевод горит огнём, а в желудке плещется теплом странная настойка, создавая ощущение необъяснимой сытости. Слышу приближающиеся шаги. Что-то едва различимо скрипит рядом и вновь повисает тишина. Ни шороха, ни вздоха, но я от чего-то свято уверен в том, что не один. Разум постепенно проясняется и тело наполняет долгожданная расслабленность.       — Эй, брат, это ты? — почему-то в такие моменты меня пробивает на разговоры по душам.       — Я, — отзывается темнота. Мычу вполголоса и едва улыбаюсь.       — Спасибо, что спас, а то я уж было думал, кони двину. Умру не самой благородной смертью, — натягиваю одеяло выше на грудь. Уже совсем не жарко и кожа не кажется противно липкой. Мне хорошо и спокойно.       — Как зовут-то тебя, спаситель? Не обессудь, если уже знакомы, ничего не помню после вчерашнего.       — Джаролай, — всё так же скупо ответили мне.       — Нерусский что ли, больно имя диковинное, да и внешность, — выпалив, не подумав, я попытался исправить ситуацию. — К отцу как-то в Вельм приезжал один такой, вроде тебя. Я тогда ещё совсем малой был, от прислуги убегал к деревенским мальчишкам, так вот тот господин тогда отчитал меня за неподобающее поведение, мол, не пристало юному бьёрну так себя вести. Потом ещё и отец леща отвесил за побег. Всё это я выпалил как на духу. А потом добавил: — Кстати, ты вроде молодо выглядишь, от чего поседел, воевал? В Афганистане или Чечне? Хотя можешь не отвечать, тема не из приятных. Мой старый друг в афганской войне участвовал, так до сих пор всячески избегает разговоров на эту тему. Вообще, война — страшная вещь. Я замолк, прислушиваясь к своему невидимому собеседнику, он молчал, и потому я продолжил:       — Я вот долго в МЧС работаю, в пожарной службе, помогаю людям, кто-то же им должен помогать, верно?       — Верно, — неуверенно и с каким-то недоверием отозвался собеседник.       — Не веришь, что ли? — по такому случаю я открыл глаза и, найдя взглядом собеседника, посмотрел на того с долей укоризны.       — Верю, — мужчина засуетился, быстро вставая из резного кресла. — Мне пора, как отдохнёшь, позовёшь кого-нибудь. Я скорчил недоуменную рожу, наблюдая за седовласым.       — Я в чужом доме не хозяин, спасибо, что приютил, обогрел, с меня ответная услуга! — прокричал я вослед уходящему мужчине.

***

      — Плохи дела, — лекарь задумчиво теребил плешивую бородку, глядя на своего собеседника. — Юноша — вельд*, однако, несмотря на обширный энергетический резерв, магии я в нём не почувствовал. И это странно. Кому и кем он приходится? Джаролай, сидящий в развалку на небольшой кушетке в углу, лишь пожал плечами.       — Не имею чести знать, да и Беррил, коему было поручено за мальчишкой приглядывать, настоятельно рекомендовал не соваться.       — Беррил, говоришь... Значит, тут дело высшего порядка и мы не в праве вмешиваться, — немолодой мужчина немного привстал в кресле, потянувшись через столешницу к стопке свитков.       — Но ты же сам видел, что он был не в себе, — возмутился дроу и, вздрогнув, помассировал больной бок.       — Юноша болен, но раз дело было поручено Беррилу, им должен заниматься он, а не ты, и уж тем более не стоило звать меня. Хоть я и лекарь, но лечу исключительно прислугу, — мужчина помрачнел и, тяжко вздохнув, провёл ладонью по лицу.       — Но Беррила там не было, — возмутился Джаролай.       — Оно и к лучшему, если твой рассказ был правдив. Юноше недолго жить осталось. Ты сам не понаслышке знаешь, как в империи поступают с сумасшедшими магами, — Джаролай с затаённым ужасом слушал слова лекаря, постепенно осознавая, каких дел мог наворотить. Так у мальчишки был хоть какой-то шанс пожить ещё немного, пока печальные известия не дойдут до императора.       — Но ты же сам сказал, что магии в нём нет, стало быть, он не опасен, — ухватился за слова тёмный эльф. Душа воина странно беспокоилась и болела за судьбу совершенно незнакомого юнца.       — Каратели не станут выяснять, есть магия или её нет. У него есть резерв. И он весьма внушительный, а это говорит о больших задатках. Джаролай сцепил руки в замок и подался вперёд, доверительно вполголоса начав:       — Может быть, не всё так безнадёжно?       — Думаешь, тебе удастся водить за нос самого императора? — усмехнулся лекарь.       — Нет, не уверен, но попробовать стоит… Наверное, — первоначальный запал воина постепенно угасал, а ему на смену приходил здравый смысл. Мальчишка говорил путанно: сначала рассказывал о себе одно, потом тут же переходил на другое, что было совершенно нереально в условиях их мира. А эти странные расспросы о войнах, о которых Джаролай и не слышал ни разу. Верилось с трудом, что в столь юном возрасте возможно повредиться умом.